Когда, подавая руку, Шура, насмешливым взглядом окинув его, сказала: «Вы изменились, Константин Петрович», — Костя так смутился, что не нашелся, что ответить. Зато Алексей отвечал весело:
— А вы-то как, Александра Андреевна. Прямо смотреть стыдно. Мы ей, как деточке, шоколадцу с фруктами привезли, какой уж тут шоколад: придется позорно самим есть. Разве мисс Нелли поможет.
— О, какой шутник, какой шутник! — смеялась мисс, привыкшая считать Алексея за остряка.
Ужин, как всегда в первый вечер приезда гостей, долго ожидаемых, но уже не совсем привычных, прошел несколько напряженно. Костя сумрачно молчал, мучаясь своим смущением и не понимая его.
Один Алексей болтал без умолку, рассказывая о столичных новинках, городских сплетнях, новых лицах, последних балах и театрах.
Задумчиво отклонившись на спинку стула, слушала Шура слова офицера, не отрывая глаз от него. Костя же, поймав ее внимательный и восхищенный взгляд, готов был заплакать.
Мучительным был для него этот первый вечер в Курганове, о котором так сладко и давно мечталось ему.
Даже некоторое радостное облегчение почувствовал Костя, когда Мария Петровна объявила наконец:
— Ну, успеете наболтаться. Еще будет день, а теперь спать, спать. Завтра рано вставать. Еще столько работы, и елку украшать.
— А вы не бросили своего пения, кузиночка? — спросил Алексей, задерживая Шурочкину руку в своей, когда уже в коридоре они стояли каждый у своей двери.
— Нет, — ответила та, и почему-то яркий румянец залил тоненькое, будто восковое, лицо.
— Ну, вот, отлично. Я привез куплеты из новой оперетки. Завтра попоем. Да? — И какая-то нежная насмешливость была в его взгляде и словах.
Костя неловко, молча поклонился и первый вошел в свою комнату.
Костя сумрачно раздевался. Алексей прошелся по комнатам несколько раз. Вид у него был рассеянный и мечтательный, так что несколько неожиданны были его слова:
— Ах, Костик, как тяжело мне. Вот так хожу, смеюсь, будто забываю, а как вспомнишь…
Костя молчал неприязненно. Алексей прошелся еще раз и сел рядом с ним на постели.
— Ведь, может быть, последние дни это мои. А так хорошо жить. Вот Рождество. Будто в детстве, сладко. А жить уж нельзя, Костик, милый, как тяжело.
Казалось, он готов был заплакать. Острая жалость охватила Костю.
— Ну, не надо, Алеша. Может быть, все уладится, — тихо говорил он и нежно гладил брата.
Так, понижая голос до шепота, долго говорили они. Алексей рассказал всю историю своего увлечения известной дамой полусвета, обольстительной и бессердечной, из-за которой уже несколько в городе насчитывалось дуэлей, скандалов, темных историй. Костя утешал его.
— Однако надо ложиться, — потягиваясь, сказал наконец Алексей, — прости, Костик, я знаю, что не надо было бы всего этого рассказывать тебе. Да трудно уж очень. Единственный ты у меня друг.
Они поцеловались.
Из своей уж комнаты Алексей сказал:
— А Шурочка еще не спит. Шепчется с кем-то. Милая она девочка и прехорошенькая. Отчего ты за ней не поухаживаешь? Ну и молодежь теперь пошла!
Он задул свечу и, вздохнув, улегся.
Костя тоже потушил свет, но остался сидеть, тщетно прислушиваясь к шепоту и шороху в соседней комнате.
В Шурочкиной комнате стояла свеча на столике перед кроватью, но сама Шурочка и не начинала еще раздеваться, причесав только волосы; горничная Лиза сидела у ног ее на скамеечке.
— Ну, так который же из них красивее? — спрашивала Шура.
— Да я уж не знаю, барышня. Константин Петрович помоложе.
— Да зато он рохля, как сонный, сидит, — досадливо промолвила Шура.
— Алексей Петрович, правда, побойчее будут. Глаза быстрые, шутник.
— Он тебя, Лиза, хорошенькой назвал. Смотри, ухаживать начнет.
— Ну, чтой-то, барышня, он ваш кавалер, а мне и Васьки моего довольно. Измучил окаянный. Как не придешь к нему, грозится: «Я, говорит, такой шкандал учиню, что нас обоих сгонят». А мне уж и надоел он.
— Да ведь ты замуж за него пойдешь?
— Он-то просит на Красной горке{232} непременно, а я еще подумаю.
— Как же ты его полюбила? — спросила ее Шура, и глаза ее заблестели любопытством и нетерпением.
— Не знаю, барышня, как и сказать вам. На гулянках утрепывал он за мной давно. Мне тоже, не скажу нравился. А только долго я себя берегла, и по дурости все и случилось.
— Ну, как же, как же в первый раз-то это случилось? — нетерпеливо перебила ее Шура.