Князю было несколько лучше, но все же опасность еще далеко не миновала. В комнату больного Наташу не пускали, но каждый день Тулузовы ездили на Сергиевскую. Эти визиты были мучительны для Наташи. Каждый раз, когда она видела Елену Петровну, ей становилось стыдно и тягостно. Они не говорили о любви Наташиной к князю, о том, что будет, когда тот поправится, но в улыбках, в поцелуях княгини было столько беспокойной нежности, что они мучили Наташу больше всяких вопросов.
Дома тоже было скучно; какое-то беспокойство ни на минуту не оставляло Наташу; часто по целым часам молча кружила она по комнатам, а когда становилось невыносимо, одевалась и под каким-нибудь предлогом бежала на улицу.
Она придумывала мелкие покупки, за которыми шла в какой-нибудь далекий магазин, или просто без цели бродила по целым часам, стараясь усталостью заглушить тяжелую, бессмысленную тоску.
В одну из таких прогулок, когда Наташа шла посетить старую гувернантку, на Пушкинской лицом к лицу ей повстречался Лазутин.
Оба шли быстро, крепко о чем-то задумавшись и, почти столкнувшись, одновременно подняли глаза и остановились на секунду, будто пораженные молнией.
Митя все это время сильно кутил. Он как-то почернел, как бы обожженный той неутолимой страстью, которая владела им. Под глазами были круги, бледность щек еще больше подчеркивалась синевой плохо выбритого подбородка. Но он не подурнел, напротив — в его надменной красоте появилось что-то новое — требовательное и дерзкое.
— Наконец я встретил вас, — первый заговорил Лазутин слегка сиплым голосом.
Наташа промолчала. Митя пошел рядом с нею.
— Все эти дни я ходил по улицам и думал, только бы встретить вас, — заговорил он.
— Вам, кажется, не было отказано от дома, и вы могли бы заехать к нам, если это так необходимо, — немного оправившись, насмешливо сказала Наташа.
— Да, это было необходимо. Я должен был сказать, что больше не могу, я люблю вас, вы это знаете… и ты меня любишь, любишь! — он шептал, задыхаясь, и нагибался к самому лицу Наташиному. Она почувствовала его тяжелое дыхание.
— Вы пьяны, — с отвращением сказала Наташа, стараясь освободить свою руку, которую крепко держал Лазутин. — Вы пьяны. Оставьте меня, или я…
— Да, я пьяный и развратный, а все-таки ты, невеста князя Чугунова, любишь только меня и будешь, будешь моей! — шептал Митя, действительно теряя сознание. — Ты придешь ко мне. Слышишь? — придешь. Я живу в Ковенском переулке, дом № 3, кв. 10, и ты придешь! — он сжимал Наташину руку до боли.
Странную слабость испытывала она. Он был отвратителен и страшен, и вместе с тем она чувствовала, будто действительно он имеет власть приказывать ей, и она не смеет сопротивляться.
Прохожие уже оглядывались на них удивленно.
— Ради Бога, не надо! Пустите меня! Митя, голубчик, что с вами? — говорила Наташа робко.
Лазутин опомнился, отпустил Наташину руку и промолвил, усмехаясь:
— Значит, вы помните мой адрес: Ковенский, 3, кв. 10. Буду вас ждать. А князь ваш еще жив, я слышал. Жалко, что я плохо рассчитал удар.
— Это вы его убили?! — с ужасом прошептала Наташа.
— Я еще не убийца, но я буду им, если вы… — Митя не договорил, притронулся слегка к фуражке и, повернувшись, пошел к Невскому.
Старая гувернантка, увидев Наташу, ужаснулась:
— Что с вами, мое милое дитя? Я слышала, такое ужасное несчастье постигло вас, но не надо отчаиваться. Вы на себя не похожи.
Прижавшись к гувернантке, Наташа заплакала, по-детски вздрагивая всем телом. Эти слезы как бы растопили тяжелую тоску, а встреча с Митей казалась кошмарным, невозможным сном.
Прошло дней десять.
Князю стало гораздо лучше. Он уже узнавал всех, и ему было разрешено разговаривать. Наташа по нескольку часов проводила с женихом. В комнате больного по-прежнему были спущены гардины, и только красная лампочка скупо освещала подушку, голову князя и столик с лекарствами.
Сестра милосердия уходила, и Наташа садилась в ее кресло.
Мысли и слова больного часто бывали туманны и несвязны.
— А знаете, Василий Петрович вовсе не Василий Петрович, а господин Léonas. Только это — страшная тайна. Пятьсот тысяч повесили, а ему все равно, он умный, он все знает. Когда мы поедем с вами в Ливерпуль, мы его спросим…
Князь каждый день начинал говорить о Василии Петровиче и об отъезде в Ливерпуль.
Наташе было сначала страшно, потом она привыкла, и ей казалось, что действительно поедут они в Ливерпуль и встретят там таинственного Léonas’a, который всему научит.
Часто, взяв Наташину руку, князь засыпал, а она неподвижно сидела часами, задумчиво смотря на красную лампочку.