Он не понимал еще всего, что случилось с ним, но было ему стыдно и гадко.
«Почему он не взял картины и так странно со мной разговаривал?» — в тысячный раз спрашивал сам себя Гавриилов и старался не думать, отогнать тягостные мысли о том, что рушилась надежда, так долго лелеянная, о торжестве своем в Москве, о первом признании, да еще кем — самим Полуярковым!
«Ну и пусть! — злобно повторял Гавриилов. — Ну и пусть! Самодур проклятый!.. Но откуда же деньги взять на обратный путь?»
В тоске заходил он или, вернее, заметался по тесной келье.
Тоской и смятением наполнилась его душа.
Закат бледнел, и становилось совсем темно.
Смутные, тревожные мысли мелькали, и казалось все — предвещающим гибель.
Гавриилов вспомнил сладкие и неясные мечты о Москве, которые рождались там, в снегах деревни, когда приходили эти ласковые, восхищенные письма, подписанные твердым и мелким почерком Полуяркова, и отчаяние сжимало его сердце.
— Почему же, почему? — шептал он.
Засветив маленькую лампочку, Гавриилов достал сунутую им вчера под подушку картину и нетерпеливо разорвал синюю бумагу, в которую она была обернута.
Приблизив холст к свету, долго, не отрываясь, смотрел он на розовые, обнаженные тела Дафниса и лежащей перед ним Хлои.
Будто сам восхищенный и ослепленный небывалой яркостью красок и тонкостью всех линий, Гавриилов отошел, наконец, от картины, закрыл глаза и, улыбаясь, как бы вспоминая что, несколько минут простоял в темном углу кельи у жаркой печи.
Будто видения, открывались перед ним зеленая под нестерпимым солнцем лужайка, густые кусты у ручейка — и два тела. Дафнис, гибкий и слабый, и Хлоя, улыбающаяся, еще невинно не скрывающая своей наготы.
Несколько времени, как зачарованный, улыбался Гавриилов, но вдруг вся тяжесть, весь позор вчерашнего дня вспомнился — и, задыхаясь от бешенства, бросился он к столу и, схватив лежащий открытым перочинный нож, стал наносить безумные удары по полотну. Он яростно рвал на мелкие куски Дафниса, Хлою, яркую зелень, топтал их ногами, повторяя:
— Проклятые, проклятые!..
В дверь постучали, и раньше, чем Гавриилов успел ответить, послушник открыл дверь и сказал:
— Сюда пожалуйте!
В темном коридоре Гавриилов разглядел даму в большой шляпе с пером. Послушник повторил:
— Вот они, пожалуйте, — и дама робко вошла в келью, сгибаясь в низких дверях.
— Вы не узнаете меня? — спросила она.
Гавриилов, стоя у стола, молчал.
Послушник закрыл дверь и ушел.
— Ксенофонт Алексеевич просил меня заехать к вам, — странно робея, заговорила она опять. — Мы вчера встретились с вами в редакции. Я — Агатова, Юлия Михайловна.
И, вздрогнув, она замолкла у дверей в полутемной келье.
Гавриилов в изумлении рассматривал ее.
Там, в редакции, была она уверенной, насмешливой и властной; здесь стояла перед ним робкая, будто тяжелым горем подавленная и тихая. Вчера он не разглядев, смущенный, красива она или нет, даже не запомнил лица ее, так что, встретив, не узнал бы. Сейчас же в полумраке видел смутно большие черные глаза, красные губы и зачесанные гладко на уши черные пряди волос.
Гавриилов молчал.
Устало заговорила Юлия Михайловна.
— Он просил меня заехать к вам и извиниться. Ксенофонт Алексеевич был расстроен, он очень и виноват перед вами. За картину вам будет уплачено сегодня же вечером. Мне очень жаль, что так нелюбезно вас встретила Москва.
Помолчав, она прибавила:
— Здесь люди странные и злые. Здесь трудно, очень трудно!
Гавриилов смущенно бормотал:
— Я вам очень благодарен. Я не сержусь на Ксенофонта Алексеевича, я только был удивлен — он писал мне так ласково.
— Ах, если бы вы знали этого человека, — прошептала Агатова, — демоны владеют его душой, демоны.
И вдруг, будто спохватившись, заговорила совсем другим голосом, напоминающим ее вчерашнюю в редакции.
— Ну, ничего, Михаил Давыдович, не унывайте. Все еще обойдется. Привыкнете к нам, москвичам, а пока — вот что: если сегодня вечером вы свободны, приезжайте ко мне. Поговорим, познакомимся.
Она уже улыбалась, хотя еще как-то робко и жалко, неподвижными, будто незрячими, глазами печально глядя на Гавриилова.
— Я живу на Басманной. От вас можно на трамвае доехать. Часов в 9 жду.
Гавриилов посветил ей в коридоре, и, сгибаясь, торопливыми шагами прошла Агатова по узенькому коридору.
Часов в восемь рассыльный принес Гавриилову пакет.