Ничего не отвечая, Ольга отодвинулась от двери в каморку. Тунин прошел за ней.
При мерцающих вспышках лампадки ему казалось, что глаза ее блестят. Секунду они помедлили молча, потом Тунин неловко обнял Ольгу. Она откинула слегка голову, и он поцеловал ее не в губы, а в щеку около уха.
— Что вы шалите, барин, — проговорила она и рассмеялась так громко, что Тунин невольно отпустил ее. Казалось, что весь Лицей услышит этот смех, тем более, что дверь была открыта, и за стеной, как нарочно, замолкла гитара дядьки Жана.
— Тише, ради Бога, тише, — зашептал Тунин.
— Испугались? — наклоняясь к нему совсем близко, ответила Ольга, переставая смеяться. — Не храбрый вы очень.
Тунин повернулся и пошел к двери.
— К тетке Степаниде пойду сегодня ночью гадать. Она на Черном пруду живет. В переулке третий дом.
Тунин не обернулся, хотя явственно расслышал эти слова.
В каморке у дядьки Жана опять лихо бренчала гитара.
Было десять часов, когда Алеша Тунин вышел через задние ворота, одетый в черную партикулярную шинель, доставленную дядькой Жаном при усердном содействии Кузовкина.
Идти надо было через парк. Листья крутились по дорожкам с зловещим шелестом. Казалось, кто-то нагоняет. Таинственно поблескивали беседки и статуи. Луна иногда выскальзывала из-за быстро несущихся туч. Было очень холодно, жутко и вместе сладко.
Тунин шел быстро, но еще быстрее проносились мысли одна за другою: то вспоминал он усмешку Кузовкина и его поощрительные слова: «Степанида — баба толковая, она и погадать, и угостить, и услужить умеет, как следует». То, краснея, вспоминал неловкий свой поцелуй давешний. И другие встречи с Ольгой, такие случайные и минутные, в которых не умел никогда он ни высказать, ни даже сам почувствовать того странного влечения, которое он испытывал к этой краснощекой с лукавыми будто изюминки глазами, полногрудой, несмотря на свои шестнадцать лет, отнюдь ничего в себе поэтического не таящей, швейцаровой дочке. Что услышит он от нее и что ей сам скажет? Или окончится это свидание опять какой-либо смешной неловкостью? И даже жарко становилось Алеше при мысли о подобной возможности.
Выйдя из парка, надо было завернуть в переулочек. На углу стояла коляска, как показалось Тунину, чем-то знакомая ему. Кучер храпел на козлах.
Тунин быстро проскользнул в узенький переулок. В маленьких мещанских домишках (здесь уже начиналась слобода) окна были наглухо закрыты ставнями, и нигде ни огонька не было видно. Уныло тявкала на огороде собака, и луна окончательно выбилась из-за туч.
Тунин постоял в раздумье, для чего-то перекрестился и взошел на крылечко третьего (как во сне, будто, помнил он, шепнула ему Ольга) дома. Дверь легко поддалась его руке, и он стоял в темных сенях, где вкусно пахло сушеной малиной.
Он не успел еще подумать, что предпринять ему далее, как быстро открылась другая уже дверь, и на пороге показалась высокая дама, с лицом, закрытым вуалем. Женщина в малиновом сарафане с вдовьей повязкой на голове держала свечу, заслоняя ее от ветра рукой, и провожая посетительницу, певучим голосом приговаривала: «Не беспокойтесь, матушка. Так все как по-писанному и будет».
Дама пригнулась к низкой притолоке, и шагнула прямо на Тунина.
— Кто это? — воскликнула она встревожено. Женщина подняла свечу к самому лицу Алеши.
— Это вы, вы пришли за мной! — каким-то прерывающимся голосом произнесла дама.
Ветром внезапно задуло свечу.
— Вот и нашли знакомца, проводит вас, и жутко не будет, а то места у нас глухие, — приговаривала женщина и помогла гостье выйти на крыльцо, поддерживая ее под локоток.
Тунин, сам не зная зачем, вышел следом.
Дама шла быстро, какой-то колеблющейся походкой. Казалось, что-то ужасное страшило ее, и она старалась от чего-то убежать, скрыться. Тунин едва поспевал за ней.
Когда в этой страшной погоде они миновали экипаж, стоявший по-прежнему на углу, и вошли в парк, дама постепенно замедлила шаг. Тунин почти догнал ее.
Луна опять забилась за тучи.
Так медленно шли они по аллее почти рядом. И молча. Только листья зловеще шелестели под ногами. Дама не взглядывала на Алешу, а он будто ничего больше не помнил, не знал. Почему-то ему казалось, что она позвала его, и он должен, должен следовать за ней так, на полшага сзади.
Наконец, будто в изнеможении, опустилась дама на скамейку возле мутно белевшей в темноте статуи. Она откинула вуаль. Бледное лицо ее показалось Алеше таким же мертвенно белым и неподвижным, как лицо нагнувшейся над скамейкой со своего пьедестала Дианы-охотницы.