— А, Мишенька, гость нежданный. Как-то погостил. Вестей от отца Ферапонта нет ли? К вечерне, миленький, прибежал? Христово дело, Христово дело!
Миша пошел к церкви.
По узким деревянным мосткам, между голых березок, в сгустившихся сумерках мелькали темные тени монахов, собиравшихся к службе. В окнах тихие лампады светились, печальными вздохами замирал благовест.
Томная, мечтательная сладость овладевала Мишей.
Служба уже шла. Отец Даниил служил сам, медлительно и скорбно произнося возгласы из темного алтаря.
Миша встал в обычном углу своем и опять, как утром, дома, почувствовал, будто в первый раз он стоял здесь; высокий, в пение переходящий голос отца Даниила слышал, темные лики святых апостолов и мучеников видел. Летели быстрые мысли, то возвращаясь к Москве, к обнимающей его колени женщине с черными, будто мертвыми, глазами, то к Полуяркову, стоящему со скрещенными руками у колонны на вокзале, то к письму Второва, возбудившего так много надежд и желаний; то вдруг, совершенно неожиданно, выплывало румяное, задорное, улыбающееся лицо дочери профессора Ивякова.
Миша не заметил, как кончилась служба, потускнели свечи у иконостаса, и медленно расходилась братия, тихо переговариваясь и шелестя мантиями.
Послушник Павлуша подошел и испуганно забормотал:
— Отец настоятель вас кличут. Велели к нему в алтарь идти.
— Да? Отец настоятель, — ответил Миша, улыбнувшись каким-то своим мыслям, и пошел к темному алтарю, где за задернутой завесой только запрестольная лампада бледно светилась.
Отец Даниил уже разоблачился и тихим строгим голосом, совсем не похожим на тот, которым вел службу, он говорил что-то казначею.
Молча благословил он Мишу и, взяв его за плечо, продолжал еще несколько времени хозяйственный разговор с отцом Иваном — казначеем.
— Ну, пойдем, Михаил, — сказал он, отпустив отца Ивана и три раза до полу склонившись перед алтарем.
Теплым-темным коридорчиком они прошли прямо из алтаря в келью отца Даниила.
Пройдя за перегородку переодеться, отец Даниил спросил:
— Ну, как съездил, Михаил? Понравилась ли Москва? В соборах, в Чудовом{21} благодать-то какая…
— Я не был там, — тихо ответил Миша.
— Не был? Что же, все в суете, о делах пекся? — пронзительным голосом заговорил отец Даниил и, выйдя из-за перегородки, острым взглядом пронзил Мишу:
— Или по кабакам путался с новыми товарищами своими?
Новым каким-то казался сегодня отец Даниил, такой гневный и подозрительный. Миша понял, что заметил зорким оком своим отец настоятель в нем какую-то перемну, в нем, «милом чаде своем», и что нельзя будет умолчать ни о чем, ни о мыслях своих, ни о делах, и от этого стало ему вдруг покойно, светло в душе и даже как-то весело.
— Не сердитесь, отец Даниил, я пришел, чтобы и сам рассказать, и наставления просить! — спокойно вымолвил он.
— Ну, прости, Михаил. Знаю я, что не гуляка пустой; а ежели что стряслось с тобой, так сам скажешь. Прости. Согрешил. Погорячился.
Отец Даниил обнял и поцеловал Мишу, но заметил тот, что какое-то беспокойство таилось в нем, слишком уж поспешно перевел разговор отец Даниил и захлопотал.
— Павлуша, самовар нам скорей, и вареньица малинового принести да бубликов.
Келья просторная, и низкий потолок особый ей уют придает. У окна письменный стол с мягким креслом, плюшевый диван и перед ним столик, вязаной скатертью покрытый, с лампой под синим бумажным абажуром, — все это такое знакомое, милое, а опять Миша чувство какое-то новизны испытал; и как отец Даниил задумчиво, заложив руки за спину, прохаживается по келье; как Павлуша с испуганной торопливостью маленький серебряный самовар тащит, — за всем следит Миша с каким-то новым любопытством, будто видит все в первый раз, и все это — чужое, незнакомое. Павлуша заварил чай и бесшумно скрылся.
— Садись, Михаил. Будем чай пить, — сухо как-то сказал отец Даниил, но сейчас же, как бы спохватившись, ласково стал угощать, рассказывал о новостях монастырских, спросил, что в Кривом Роге делается.
Рассеянным и озабоченным казался отец Даниил, и чувствовал Миша, что встала между ними какая-то преграда.
— Ну, рассказывай, Михаил, что с тобой случилось, почему ты приехал такой… — вдруг сказал отец Даниил и, откинувшись на спинку дивана, тонкими, будто восковыми пальцами прикрыв глаза, приготовился слушать.
Миша рассказал спокойно и подробно, как про постороннего какого-то человека; ни смущения, ни смятения не было в нем, когда говорил он об Агатовой, о той страшной и странной ночи, — все рассказал он с холодным каким-то любопытством, стараясь не забывать ни одного слова, ни одной мелочи.