— Сударь, эта карета принадлежит мисс Белинде Гринн, той самой, которая, как вам наверно известно, играет в Дрюрилене,{114} удостоиваясь нередко даже королевского одобрения.
Часто после этого профессор эстетики, столь любивший меня прежде, как одного из лучших учеников, с горечью выговаривал мне мое невнимание, и однажды я навсегда потерял его уважение, будучи пойман, как последний лентяй, в том, что вместо лекций заполнял уже пятую страницу своей тетради все одним и тем же милым, нежным, тысячи раз повторяемым именем.
Всю зиму, несмотря ни на какую погоду, самой желанной была для меня дорога от Оксфорда до «Золотого Козла», где я оставлял свою лошадь и откуда, наскоро пообедав и переодевшись, отправлялся в Дрюрилен темными, всегда казавшимися мне от нетерпения слишком длинными улицами, чтобы весь вечер видеть ее далекою и постоянно новою: то королевой Индии, то лукавой Крессидой{115} или обольстительной Клеопатрой, в этой с сырыми пятнами белой зале.
И когда я возвращался домой в такой темноте, что только глубокие канавы по обеим сторонам дороги не позволяли мне сбиться с пути, одна мечта о новом свидании наполняла мое сердце, и твердое решение в следующий же раз хоть чем-нибудь заставить ее обратить внимание на себя утешало сладкой, хотя и лживой надеждой. Даже снег и ветер, срывающий шляпу, долго не могли охладить разгоряченное лицо.
Так проходили дни, сменяя безнадежным отчаянием сладкую томность.
Часто прогуливаясь под сводами галереи, огибающей аббатство, не слыша криков играющих на дворе в мяч, имея вид всецело погруженного в чтение, я по целым часам не перелистывал страницы и уносился мечтой в далекий Лондон, прекрасный по одному тому, что там жила она.
Однажды, еще за месяц до Дня Святого Валентина, как будто по внезапному вдохновению у меня явилась дерзкая мысль добиться, хотя бы со шпагой в руке, первого взгляда мисс Гринн в утро этого дня, и тем самым, по старому, прекрасному обычаю, на целый год оставить за собой имя ее Валентина.
Чем ближе приближался роковой день, тем эта мысль утверждалась во мне все больше и больше, и бесповоротность такого решения делалась для меня все очевидней.
Ветер с моря согнал снег, и лошадь моя почти по колени увязала в грязи, так что, выбравшись с утра, я добрался до Лондона только к сумеркам. Молодой тонкий месяц на светлом еще розоватом небе, увиденный мною сквозь редкие деревья дороги справа, предвещал удачу. До глубокой ночи проблуждал я по улицам города, замечая, как постепенно сначала зажигались, а потом гасли огни в домах, видные сквозь щели ставен, и как звезды мигали между быстро проносящихся облаков на потемневшем небе. Свет в окнах говорил, что гости еще не разошлись, когда я наконец решился подойти к дому мисс Гринн, а чуткое ухо улавливало даже взрывы смеха и заглушенные звуки лютни.
Трещотка сторожа, слышимая издали, не приближалась, а редкие запоздалые прохожие, спеша по домам, не обращали на меня никакого внимания. Я то проходил до угла узкой улицы и обратно, то садился в тени противоположного дома на ступени высокого крыльца, смотря на синие звезды и имея главной заботой, чтобы скромный букет, стоивший мне стольких усилий, хотя и спря-тайный под плащом, не погиб от вдруг наступившего после сравнительно теплого дня ночного холода.
Уже несколько раз на колокольне были отмечены звоном часы, не считаемые мною, когда, наконец, раскрылись двери, и первые гости, сопровождаемые слугами с фонарями, вышли из дома мисс Гринн. Я не мог рассмотреть их лиц, но их голоса разносились в чуткой тишине звонко и отчетливо, когда они задержались несколько минут на углу, продолжая начатый разговор.
— Счастливый Пимброк; он останется у нее до утра.
— Ну этого счастья, кажется, были не лишены многие. Не правда ли, сэр?
— Сегодня она показалась мне прекраснее, чем всегда.
— Я все-таки нахожу, что в ней нет настоящей страстности.
— Еще с Бразилии сэр любит негритянок!
— Мы увидимся завтра на утреннем приеме?
— Да, да! До завтра.
Прошло еще человек шесть в темных плащах и, наконец, двое последних без слуг, после которых привратник погасил фонарь у входа.