Они шли медленно и молча, только на углу, прощаясь, один из них сказал:
— Итак, ты думаешь, никакой надежды?
— Я не понимаю тебя, — отвечал другой громко и сердито, — чего тебе нужно. Ты пользовался ее любовью дольше, чем кто-либо. Она отпустила тебя почти не ощипанным; чего ты хочешь от нее! Это смешно!
— Как забыть ее поцелуи, дорогой Эдмонт, как забыть ее искусные ласки, которыми нельзя насытиться.
— Продажная тварь, — проворчал его друг сквозь зубы.
Невольно я сжал рукоять своей шпаги, оставаясь неподвижным в тени противоположного дома за перилами высокого крыльца.
Так, не двигаясь, просидел я, вероятно, довольно долго, судя по тому, что все члены мои оцепенели от неподвижности.
Уже звезды побледнели, и предрассветный сумрак, в котором все очертания домов делались странными и незнакомыми, сменил темноту, а петухи перекликались тревожно и зловеще, когда в последний раз отворились гостеприимные двери.
Сумерки позволили мне рассмотреть его довольно хорошо, хотя и оставаясь самому незамеченным. На нем был голубой плащ и круглая шляпа; звон шпор говорил о его звании. Наверно, он также был красив, имея прекрасный рост и стройную фигуру. Он шел утомленной походкой, насвистывая модную песенку.
Чтобы размять затекшие ноги, я много раз прошелся от одного угла до другого, странно не испытывая никакого волнения, хотя уже приближался час, от которого зависела моя участь.
Как только небо стало светлеть и на первый благовест потянулись богомольцы, я подошел к дому мисс Гринн и с настойчивой уверенностью постучал рукоятью шпаги.
Заспанный привратник в серой вязаной куртке, по-видимому привыкший ко всему, недолго расспрашивал о цели моего посещения и, покорно пропустив сквозь светлые сени, украшенные тонкой работы лепными розовыми гирляндами, между которыми улыбались лукавые лица, ввел меня прямо в комнату, где я был встречен уже вставшей и присматривающей за уборкой служанок очень пожилой особой весьма почтенного и вместе с тем противного вида. Кислые возражения, которыми она остановила меня, вскоре затихли, может быть, благодаря золотой монете, без слов вложенной мною в ее руку.
Я настойчиво попросил указать мне комнату, непосредственно прилегающую к спальне мисс, заявив, что ничто не остановит меня в моем намерении видеть ее обязательно первым из мужчин в этот день. Старуха, что-то бормоча себе под нос, повиновалась, не выражая особенного удивления, и провела меня в длинную узкую комнату с одним окном в глубине, с неубранным столом и другими явными следами ночного пира. Маленькая дверь с тремя ступеньками была единственной, по словам старухи, в спальню госпожи. Тут я провел остаток ночи или, вернее, начало утра, прохаживаясь по комнате со спокойствием, даже изумляющим меня самого, и рассматривая прекрасные, редкие гравюры, которыми были украшены стены.
В окно были видны деревья парка, часть пруда, трубы далекого предместья и небо, все больше розовевшее. Пастушка, каждый час выглядывающая из своего хорошенького домика к томному пастуху, каждый раз повторяющему одну и ту же мелодию, уже несколько раз дала мне возможность полюбоваться изяществом тонкого механизма, а в комнате стало совсем светло от не видного еще солнца.
Вероятно, было уже не слишком раннее утро, когда, наконец, колокольчик и вместе с тем голос, так хорошо знакомый мне, позвали служанку в спальню. В серебряном тазике пронесли воду для умывания. Голоса без слов доносились через дверь.
Эти несколько самых последних минут показались мне чуть ли не длиннее всех долгих часов ожидания. Наконец, выйдя и не закрывая двери, старуха сказала:
— Войдите.
Скинув плащ, я поднялся на три ступеньки и остановился у порога, ожидая приглашения самой госпожи. От розовых, плотно спущенных занавесей было почти темно в большой квадратной комнате; затканный розами ковер покрывал весь пол; на розовом гобелене были изображены целые сцены: охота, фонтан, цветы, птицы, и золотой амур, свесившись с ветки смородины, напрягал свой лук, метя в сердца влюбленных.
Мисс Белинда сидела у зеркала в утреннем свободном платье цвета граната. Не оборачиваясь ко мне, она сказала:
— Ну, войдите, дерзкий молодой человек, врывающийся силой по ночам в чужие дома. Повинуясь вашим угрозам просидеть у порога моей спальни хоть до вечера, которые дали повод Сарре предполагать в вас чуть ли не грабителя, я готова выслушать вашу просьбу.
— Дорогая госпожа, — сказал я, не покидая порога, — я пришел только просить вас подарить мне первый ваш взгляд сегодня.
— Ваша скромность делает вам честь, — со смехом воскликнула она, оборачивая ко мне свое еще не нарумяненное, бледное лицо. — Впрочем, ее можно объяснить и вашим возрастом. Ваш гувернер не ждет ли вас у ворот?