— Что заложено?
— Кольцо обручальное.
— Это, матушка, не ответ. Мне надо знать какое: золотое или серебряное? У меня ведь не одна ваша вещь хранится, — внушительно выговаривал он.
— Золотое, — сообщила женщина.
— Когда было заложено?
— Месяц назад.
— Ровно месяц?.. Стало быть, сегодня срок… Хорошо, поглядим, поищем, — говорил он, вынув из ящика большую конторскую книгу и отыскивая в ней нужную ему запись; женщина с спокойным равнодушием следила за его указательным пальцем.
— Что ж вы, матушка, понапрасну меня беспокоите? — с неудовольствием поднял он на нее свои совиные очки. Женщина чутко встрепенулась.
— Срок вашему закладу давно уже прошел, а вы требуете, сами не зная чего!
— Как прошел?! да ведь ровно же месяц?! — тревожно изумилась та.
— Гм… месяц… извольте взглянуть! — Он подал ей другую книгу, по величине и виду совершенно равную первой. — Это ваша расписка? ваша рука?
— Моя… Что ж из этого?
— Месяц истек вчера… прошли уже целые сутки… Стало быть, вы изволили просрочить и, по закону, лишаетесь своей вещи! — С этими словами он запер книги в свой ящик и сухо поклонился выкупщице.
— Господи!.. Да неужели же вы за такую малость захотите отнять у меня вещь? — тихо проговорила она.
— Я не виноват, сударыня, я не виноват… Сами на себя пеняйте — зачем просрочили… Я люблю аккуратность и точность: двух минут против срока не потерплю; а делай-ка я поблажки, так самому с рукой ходить придется… Не могу, матушка, извините!
— Так неужели ж ему пропадать за два целковых?
Морденко пожал плечами.
— Я вам сделал одолжение, — возразил он, — я вам оказал доверие, а вы доверия моего не оправдали… сами просрочили, да сами на меня и плачетесь. Это, матушка, нехорошо-с! Эдак я от вас в другой раз, пожалуй, и не приму закладу.
— Да уж мне и закладывать больше нечего — последнее снесла, — проговорила женщина с глубоким вздохом и какою-то подавленной, горькой иронией.
— Это уж ваше дело, матушка, ваше дело; вам уж про то и ведать.
— Да ведь это — обручальное… это ведь навек человеку! — приступила она к нему с мольбою.
— Для меня это все единственно, матушка, все единственно, — возражал Морденко. — Я уж тут ничего больше не могу для вас сделать и прошу вас — оставьте меня, пожалуйста!.. Я человек хворый, а вы меня раздражаете… Уйдите лучше, матушка, уйдите!..
Женщина с минуту еще молча стояла на своем месте. По щекам ее катились обильные крупные слезы; она тихо повернулась и тихо ушла из квартиры Морденки.
Вся эта сцена произвела на Вересова томительно-тяжелое впечатление. Сердце его болезненно сжалось и щемило. Он на себе самом чувствовал печальное положение ушедшей женщины.
— Вот и делай людям добро! вот и одолжай их! — расхаживал Морденко по комнате. — Сами же нечестно с тобою поступят, а потом мытарем да лихоимцем, процентщиком обзывают!.. Мытарь… А мытарь-то Господу Богу угоден был — вот оно что!..
Не успел он еще кончить своего монолога, как в прихожей раздался стук в двери.
— Эк их нелегкая там разносила!.. Что ни говорят, а все к мытарю… все к мытарю ползут!.. Ох, люди, люди — фарисеи вы!..
В комнату робко вошел мужчина и, отвесив почтительный поклон, остановился у дверей. Морденко, вглядываясь, поднял на него свой фонарь — и луч света упал на рыжую физиономию пришедшего, осветив особенно его глаза, которые как-то озабоченно бегали в разные стороны, словно бы искали чего. Наружность нового гостя и преимущественно его странные глаза показались старику подозрительными.
— Что надо? — весьма нелюбезно возвысил он голос, запахивая на груди порыжелую мантилью.
— К вашей милости, — несмело и тихо заговорил рыжий, что — на опытный глаз — не совсем-то согласовалось с его внушительною фигурою. — Явите божеское одолжение, не дайте помереть с голоду…
— Я, брат, подаяний не творю: не из чего. Ступай себе с богом — Бог подаст! — перебил Морденко, замахав рукою.
— Я не за подаянием, — поспешил объяснить пришедший, — я, собственно, по той причине, что не откажите принять в заклад… вещь принес… с себя заложить хочу.
— Какая такая вещь там? — приподнялся Морденко, опершись об стол кулаками. Пришедший скинул свое кургузое пальто и стал расстегивать жилетку.
— Вот ее самую заложить хочу.
— Жилетку-то?.. Нет, брат, не принимаю! — решительно отказался Морденко.
— Что ж так, ваша милость? За что эдакая напасть на бедного человека? — взмолился рыжий. — Ведь вы же платье всякое берете. За что же-с мне-то отказ?
— Не то что платье, милый человек, а и пуговицу медную, гвоздик железный приму, — внушительно пояснил ему старик, — принеси ты мне костяшку от порток — и на ту отказу не будет: положенную цену дам, потому и пуговка, и костяшка в своих деньгах ходит; а ты не в пору пришел — я не в пору не приму! Вот тебе и сказ!