— Не злоумышляли ль, например, на жизнь вашу?
— Злоумышляли. Вот скоро год, как у наружной двери был выломан замок… Я отлучался из дому — у меня все на болтах, на запоре: коли ломать, так нужен дьявольский труд и сила, от дьявола сообщенная, а человеку нельзя, невозможно; так в мое отсутствие и своротили. А двери вот в эту комнату выломать не удалось — силы не хватило… Так и удрали. Об этом и дело в полиции было… следствие наряжали и акт законный составили.
— Ну, так вот и нынче на вашу жизнь злоумышляют, — любезно сообщил надзиратель.
Морденко нахмурился и пристально, серьезно посмотрел на него.
— А!.. я это знал! — протянул он, кивая головой. — Я это знал… А вы-то почему знаете?
— Я-то… Я был извещен.
— А кто известил вас?
— Это уж мое дело.
— Нет-с, позвольте!.. Ваше дело… А зачем вы пришли ко мне? Кто вас послал? — допытывал он, строго возвышая голос. — Есть у вас бумага какая-нибудь, предписание от начальства, по коему вы явились не в обычную пору?
— Нет, бумаги никакой не имеется, — улыбнулся надзиратель со своей соколиной осанкой.
— А!.. ни-ка-кой!.. Никакой, говорите вы?.. Так зачем же вы без бумаги приходите? Почему я должен вам верить? Почем я могу вас знать? А может быть, вы именно и держите злой умысел на меня? — наступал на него весь дрожащий Морденко, тусклые глаза которого светились в эту минуту каким-то тупым и кровожадным блеском глаз голодной волчихи, у которой отымают ее волченят. Он поставил свой фонарь и судорожным движением крепко сжал в кулаке связку ключей.
«Ого! — подумал про себя квартальный, — да тут, пожалуй, раньше чем его убьют, так он меня, чего доброго, насмерть по виску хватит».
— Как вам угодно, — сухо поклонился он, поднявшись со своего места. — Я пришел с моими людьми только предупредить вас и, может быть, преступление… Но если вам угодно быть убитым, в таком случае извините. Люди мои спрятаны будут на лестнице, и мы, во всяком случае, успеем захватить, кого нам надобно… хоть, может быть, и несколько поздно… Извините, что потревожил вас. Прощайте.
Тон, которым были произнесены эти слова, и присутствие домового дворника в прихожей рассеяли несколько сомнения Морденки.
— Нет, уж коли пришли, так останьтесь, — проворчал он глухим своим голосом, в раздумчивом волнении шагая по комнате и не выпуская из руки ключей.
— В таком случае, — предложил надзиратель, — позвольте уж ввести моих людей и разместить их как следует. Одного мы спрячем в кухне, а другого в этой комнате.
Он указал на спальню.
Морденко с тоскливою недоверчивостью подумал с минуту.
— Вводите, пожалуй! — махнул он рукою.
Люди были впущены в квартиру и спрятаны. Кухарке отдано приказание — впустить немедленно и беспрекословно каждого, кто бы ни постучался в дверь.
— Я знаю… я знаю, что меня нынче убить хотят… Я все знаю! — ворчал Морденко, измеряя шагами от угла до угла пространство своей приемной комнаты.
— А, это очень любопытно, — подхватил надзиратель. — Через кого же вы это знаете?
— Через кого?
Остановка посреди комнаты и долгий испытующий взгляд.
— Через ясновидение, государь мой… Мне ясновидение было такое… Я знаю даже, кто и злоумышленники.
— А кто же, вы полагаете? — спросил собеседник, уже сильно начинавший сомневаться, не с помешанным ли имеет он дело.
— Я не полагаю, а удостоверяю! — подчеркнул старик безапелляционным образом.
— Ну, так сообщите; интересно знать.
— Извольте, милостивый государь. Это — она, кухарка, Христина, — указал он на кухню, произнося свои слова таинственным шепотом, — она и приемный сын мой, называющийся Иваном Вересовым, — в актерах живет, стало быть, прямой блудник и безнравственник… Они уже давно сговорившись — убить меня, — продолжал он, расхаживая в сильной ажитации, — мне сегодня всю ночь такое ясновидение было, что сын большой топор точит, а она зелье в котле варила. Допросите ее, какое она зелье варила. Непременно допросите!
— Да ведь это только одно ясновидение, — заметил надзиратель.
— Ну да, ясновидение! Потому-то, значит, она и взаправду варила, что мне царь небесный этакое ясновиденье послал!
— Ну, на сей раз — извините — оно обмануло вас: ни кухарка, ни сын ваш не участвуют здесь. Это мне положительно известно.
— Нет, участвуют! Уж это я знаю, и вы меня не разуверите!.. Положительно… Да, положительно только один Господь Бог и может знать что-либо; а мне сам Господь Бог это в ясновидении открыл — так уж тут никакие мудрования меня не разуверят!.. Незаконнорожденный сын мой давно уже на меня умысел держит; я вот потому хочу начальство упросить, чтобы его лучше на Амур сослали… Разве мне это легко?.. Как вы полагаете — легко мне все это? Мне — старику… отцу, одинокому?.. Легко, я вас спрашиваю! — остановился он, сложа на груди руки, перед своим собеседником, и старческий голос его дрогнул, а на сухих и тусклых глазах вдруг просочились откуда-то тощие слезы.