Тогда один из людей был послан за понятыми, которые набираются в этих экстренных случаях из живущих в том же доме. Началось полицейское дознание.
— Кто таков? — вопросил надзиратель, взяв у Морденки перо, чернила и лист бумаги.
— Виленский мещанин Осип Иванов Гречка, — бойко отвечал связанный.
— Лета?
— Сорок пять.
— Исповедания?
— Ну, уж этого не знаю, а надо полагать — христианской веры.
— Зачем приходил в квартиру господина Морденки?
— Жилетку свою выкупать… у меня тут жилетка в закладе — в полтине серебра заложена.
— Правду ли показывает? — отнесся допросчик к Морденке.
Старик молчал, переминаясь с ноги на ногу, и не знал, что отвечать.
— Правду ли он показывает? — повторил квартальный.
— Да уж всеконечно правду, ваше благородие, — отозвался Гречка, — жилетка моя, надо полагать, лежит у него в той запертой комнате.
— Там нет никакой жилетки! никакой жилетки нету! — тревожно забормотал встрепенувшийся Морденко.
— Нет, есть! — оппонировал Гречка. — Коричневая плюшевая, в желтую клетку, с бронзовыми пуговками. Да прикажите отпереть, ваше благородие, так и увидите сами; а то что ж человека занапрасну вязать? Я не разбойник какой, а пришел вещию свою выкупить.
— Так, друг любезный, так!.. А кухарке-то щеку зачем раскроил?
— Сама подвернулась… Она первая с кулачищами на меня накинулась, а я только, оборонямшись, призадел ее маленько…
— Что и говорить! Не видал я, что ли? — вмешался державший его городовой.
— А ты молчи, милый человек, потому ты по закону не свидетель; а как есть ты наш телохранитель, значит — ты и молчи! — наставительно поучал его Гречка.
— Ишь ты, законник какой уродился! — балагурил выпускной сокол, с удовольствием потирая свои красные, полные ладони. — Надо быть, на юридическом факультете экзамен держал? а?
— Это что пустяки толковать, ваше благородие! А вы прикажите лучше отпереть ту комнату, потому я вам дело докладываю.
— Пожалуй, будь по-твоему… Господин Морденко, отоприте! — предложил надзиратель, который, занимаясь специально разыскной частью, очень хорошо знал, что к ростовщикам часто приносятся краденые вещи. Он собственно для себя хотел оглядеть коллекцию Морденки, в чаянии, не встретится ли там что-нибудь подходящее, за что можно бы уцепиться при случае во многих из производимых им розысков, где часто по одной случайно попавшей нитке разматывается целый запутанный клубок.
Старик еще пуще стал морщиться и заминаться от его предложения.
— Да на что вам она, эта комната? — упрашивал он жалобным голосом. — Ничего там интересного для вас нету… Там образа мои хранятся…
— Однако вы слышали показание этого человека? Надо же мне удостовериться! Я — закон! — внушительно произнес он со своей осанкой, — а закон беспристрастен.
— Я не отворю ее, — решительно сказал Морденко.
— В таком случае, когда придут понятые, я сам буду отворять при свидетелях.
Последний аргумент подействовал. «Пусть лучше уж один поглядит, чем при людях-то — соблазну меньше», — и со вздохом глубокого сокрушения снял старик дрожащею рукою печати, отомкнул висячий и дверной замки, отодвинул засов — и дверь растворилась.
Большая двухоконная комната снизу доверху была заставлена шкафами и полками, где хранились всевозможные вещи. Против дверей висела на стене вышитая гарусом картина: какой-то швейцарец с мушкетом. Эта картина, подобно стеклянной раме в киотах, ходила на петлях и, отпираясь посредством особого механизма, открывала за собою целый потаенный шкафчик, наполненный золотыми вещами, часами карманными, брильянтами и тому подобными драгоценностями. На вешалках висели меха и множество всякого платья. К каждой вещи был привязан ярлык, на котором старинным почерком помечен нумер и сделана лаконическая надпись: «Не укради!»
— Для чего же у вас эти надписи? — спросил следователь.
— А это такой талисман, — пояснил Морденко. — Ежели, оборони Бог, заберется сюда мошенник да протянет к ним руку, так рука у него тут же и отсохнет.
— Это вы тоже по ясновидению?