— Берко что делает? — спросила пришедшая, кивнув на каморку.
— А что и всегда: чай фабрикует, — отвечала Сара тем тоном, который показывал, что занятие Берки не составляет тайны для ее гостьи.
— Капорский?
— Да, капорка!.. Впрочем, нынче не голый: он теперь из одного трактира — тут поблизости — покупает от мальчишки спивной чай… Вот и теперь еще сушится на печке… потом мешаем с капоркой… так-то лучше выходит, и сбыт ничего.
— А сбыт по-прежнему, все за город?
— За город… Маймисты перекупают.
— Помогай Бог, помогай! — вздохнула пришедшая и развернула принесенного ребенка.
— Чье это у тебя дитя? — спросила хозяйка, не без удивления оглядев его, потому что, пока оно было закрыто салопом, Сара полагала, что это вещи, которые Рахиль принесла для сбыта, в качестве «темного» товара.
— Дитя-то?.. Христианское, — улыбнулась Рахиль, показывая ребенка.
— Зачем оно у тебя?
— К вам принесла…
— Ой, полно говорить загадки!.. у нас и своего писку довольно… Берко! Берко! — стала она кликать своего мужа, — брось капорку! ступай сюда! — Рахиль дитя принесла, говорит — христианское!..
Берко вышел из своей каморки; старуха бабушка, не выпуская розги, тоже подошла и злобно наклонилась к младенцу.
— Христианское… христианское… — повторяла она почти бессознательно, хотя все с тою же брюзгливо-старческой злостью, и разглядывала с разных сторон ребенка, будто необыкновенную и невиданную диковину.
— Зачем у тебя христианское дитя? — любопытно спросил подошедший Берко.
Маленькие чумазые замарашки тоже поднялись с полу, оставя своего котенка, почесываясь, обступили пришедшую, словно лисенята, которым матка только что принесла в берлогу на завтрак вновь украденную курицу.
— Сбыть его надо — мне хозяйка поручила… не поможешь ли? — обратилась Рахиль к еврею.
— Куда же сбыть?.. Как его сбыть? — изумился Берко, поправляя очки и ермолку.
— Куда-нибудь… все равно… Я не знаю, куда мне с ним теперь?.. — говорила Рахиль. — Хозяйка мне приказала: «Как хочешь, только чтоб его не было; сейчас же, куда знаешь, неси со двора», — я и понесла… Помоги мне, Берко! Ты разумный человек, ученый человек — ты сбудешь!
Берко прицмокнул языком и раздумчиво поглядел в окно.
— Ты не солгала? — строго спросил он, минуту спустя.
— Ой, Боже мой! зачем я буду лгать… я прошу, помоги мне.
— Херим? — еще строже вопросил еврей.
— Херим! — открыто подтвердила женщина.
Берко с важностью погрозил ей пальцем:
— Смотри, женщина!.. не будь клятвопреступницей!.. Херим — великое слово, великая клятва!.. по закону — смерть за ложную клятву…
— Херим, херим! — с твердым убеждением и настойчиво повторила Рахиль.
Берко медленно прошелся по комнате между разбросанными бебехами и, словно соображая что-то, заложил за спину руки.
Сара и сова-бабушка внимательно наблюдали каждое его движение.
— Хорошо! — остановился он перед Рахилью. — Посиди здесь — я сбуду христианского ребенка — сейчас же сбуду… Сара! подай мой картуз да убери лишнее в каморке.
И Берко, накинув на себя, поверх длинного суконного сюртука, коричневую камлотовую шинель, надел рыжую котиковую шапку, бессменно служащую ему зиму и лето, и вышел за дверь квартиры, оставя в полном недоумении касательно своих намерений все свое семейство и пришедшую гостью.
XIX
ПРИТОН НИЩЕЙ БРАТИИ
На Фонтанке, между Обуховым и Измайловским мостами, есть один узкий, кривой переулченко, который тремя неравномерными зигзагами выводит путника с набережной на Большую Садовую улицу, как раз напротив Управы благочиния. Здесь когда-то находились дома и бани купца Малкова, отчего и самый переулченко официально получил название Малковского. Теперь эти дома давно уже принадлежат другим владельцам, но имя переулка напоминает и до сих пор о владельце первоначальном, который, по плану и расположению своих построек, быть может, был даже и основателем его.