XX
ЖЕРЕБЬЯ НА ЗАКЛАДКУ
К этому притону направлял свои стопы еврей Берко, тщательно завернувшись в камлотовую шинель от пронзительной снежной завирухи и нахлобучив на глаза неизменную котиковую шапку.
Сопровождаемый лаем собак, поднялся он на лестницу и вошел в квартиру, где обитала нищая братия.
Духота жарко натопленной печи, дым махорки и пар от ежеминутно растворяемой двери, общая грязь и сырость, писк грудных младенцев и руготня баб, говор мужчин и пьяные возгласы — человек двадцать разного народа и всякого возраста, в полной бесцеремонности, по-домашнему, кто как попало и в чем попало, штопают, пьют, едят, спят, дерутся, обнимаются, в карты играют — вот та картина, которую увидел вошедший Берко.
— А где зе вас больсий? — спросил он с обычно-еврейским гнусливым распевом, остановясь в дверях.
— Какого тебе большего? старосту, что ли?
Еврей утвердительно покачал головою.
— Слюняй! а Слюняй! Подь к жиду — тебя кличет!..
Косоглазый и криворукий Слюняй лениво поднялся с кровати, на которой, поджав под себя ноги, играл в кости с благочестивым ходебщиком на мнимое построение храмов.
— Чего тебе, гамоно ухо? зачем мою милость тревожишь? — в шутливо-грозном тоне подступил он к еврею.
— Сэкрэт… великий сэкрэт, — сообщил ему Берко, мигнув глазами на дверь, за которую тотчас же вышел со старостой.
Минут через пять они воротились.
— Гей!.. артель! на сходку! Полно ругаться! Ходи сюда все да слушай! — возвысил голос косоглазый Слюняй, становясь посредине комнаты.
Вся братия беспрекословно тотчас же бросила свои занятия и обступила набольшого.
— Кто хочет младенца купить? Кому младенца надо — предложил набольший.
— Мне!.. Нам!.. Я хочу!.. Тетке Мавре надо! Аксинье надо!.. Матрешка, ты, кажись, хотела?
— Пошто Мавре?.. Мавра и с поленом питается…
— У ёй кукла из тряпья сверчена — заместо живого сходит…
— Да!.. Ты, леший, знаешь — нужно ли, нет ли! про то мое знатье!
Такого рода возгласы градом посыпались со всех сторон вслед за предложением старосты.
— Цыц, народ! — повелительно поднял он вверх свою руку, вытянув указательный палец. — Кому нужно — вались направо, кому нет — на месте стой…
Пять-шесть баб, молодых и дряхлых, отделились на правую сторону.
— Ты, Аксюха, куда это навалилась? — обратился к одной из них староста. — У тебя уж один младенец есть ведь! — чего ж те надо?
— Я другого еще желаю! — вступилась за себя старуха.
— Да куды-те с двумя деваться-то!
— Обеих на руки сгребу: одного на правую, другого на левую — так и промышляться буду.
— А подаянье, стал быть, зубами приймать станешь?
— Зубами ли, другим ли чем — про то уж наше дело.
— Ну ладно, по мне — все равно! тягайся, пожалуй, и ты с другими!.. — согласился староста, махнув на нее рукою, и вслед за тем провозгласил во всеобщее сведение:
— Младенец мужеский, третий месяц идет, здоровый, сказывает жид. Кто может — тягайся, а кто нет — отступись сейчас же, потом отступаться уж не дам… Ну — раз!.. Отступайся… Два!..
Одна бабенка, после минутной нерешительности, торопливо, но с неудовольствием отошла в сторону.
— Три! — махнул Слюняй. — Стал быть, пятеро тягаться будут? Ну ладно, теперь жеребья закладывать! Тащи жеребья на закладку!.. сюда!.. живо!..
Оставшиеся женщины бросились к своим сундукам и поспешно закопошились там в разном тряпье и свертках. Все они принесли свои жеребья: какую-нибудь старую копейку с рубцом, надкушенным на ней с помощью зуба, какой-нибудь погнутый грош с особой отметиной — и все эти монетки опустились в шапку, которую обеими руками держал перед собою староста. Каждая баба непременно сама, собственноручно клала в эту шапку принадлежащий ей жеребий.
— Кого желаете в Соломоны-цари?.. Кто выймать станет? Робенка, что ли, какого взять?
— Нет, пущай сегодня слепыш выймает! Слепыша желаем! Он — божеский человек, честный, потому — незрячий, — затараторили тягальщицы.
— Слепыш так слепыш! Ведите сюда Миколу!
К шапке подвели слепого старика, и он, по слову старосты, осторожно стал вынимать из нее один за другим брошенные жеребья. После каждой вынутой монеты, которую тотчас же с рук на руки получала владелица, Слюняй непременно встряхивал свою шапку.