— Последний чей? — вопросил он, когда на дне уж ничего не осталось.
— Мой! — стремительно подступила к нему обрадованная Мавра — поэтическая Дездемона малковского Отелло.
— Ну, стал быть, и ребенок твой! — порешил Слюняй, хлопнув ее по ладони. — Теперича литки с тебя на артель надо! Вали на четверть да ходи получать покупку.
Женщина отдала ему деньги на четверть ведра водки и, мигнув своему Отелло, поспешно стала одеваться. Отелло вышел вон из квартиры, а одновременно с ним удалился и староста с продавцом-евреем, который в сенях вручил ему, по условию, обещанный во время предварительных переговоров процент, хотя сумму еще предстояло ему самому получить у себя на квартире, при окончательной отдаче ребенка.
Между тем вернувшийся с чердака Отелло, где он из подпоротой жилетки доставал свои общие с Маврой деньги, сунул их в руку Дездемоне, а та тщательно завязала бумажку в конец платка и отправилась вместе с Беркой за получением покупки.
XXI
ЯЗВЛЕНИЕ
Когда Мавра возвратилась домой с приобретенным младенцем, в нищенской артели кипело разливанное море. Четверть была уже роспита, что совершилось необыкновенно быстро, словно бы всю эту артель томила жажда Сахары: малковского Отелло общим приговором заставили раскошелиться еще на четверть — и хмельной старичонко выложил до копейки свои последние деньги.
— Ты не тужься, не жмись! — ублажали его товарищи. — Теперь Маврушка, знаешь ли, каких делов понавертит? Прибыль-дела пойдут, потому теперь младенец у вас — во что!
— Поязвить бы его надо, — заметил старичонка.
— Можно и поязвить, — согласились некоторые. — Теперича малёшенек еще: пущай пока Мавруха и так походит с ним, а потом для че не поязвить? Поязвим!..
— Не! я теперь желаю! — настаивал старичонка.
— Ну, мало ль чего ты желаешь! пообождешь!
— Не желаю ждать!.. мой молоденец, я платил деньги, а не вы платили — значит, и молчи!
— Да гляди, пес, не вынесет — помрет.
— Не смеет помирать!.. Никак он этого не может, потому деньги за него заплачены!..
— Да, как же!.. Так он у тебя и спросит: «Позвольте, мол, ваше ничевошество, Калина Силантьевич, помереть мне!» Позволенье возьмет!..
— Он этого не должон — помирать-то!.. Аксюха двухмесячного на острой водке травила, да вот жив-живехонек… и я потравлю!..
Голоса в артели разделились: одни, хоть и пьяные, настаивали, что никак не должно язвить и нельзя допущать до этого, потому рано еще; а другие относились индифферентно: дескать, пущай его, коли уж охота есть такая! Нам-то что — не наш младенец, не мы ведь, и в сам-деле, деньги за него платили. Пусть его травит! Индифферентная сторона, по большинству своих голосов, одержала верх; а когда принесли из кабака вторую четверть, на которую так великодушно изволил раскошелиться Калина Силантьевич, пьяная орава и вконец махнула на него рукой: твори, мол, что знаешь — твое добро! И старичонка немедленно же пожелал приступить к язвлению.
Мавра сначала колебалась, но потом одолело ее такого рода корыстное соображение: «Случается, что и моложе травят, да не помирают же: авось и этот не помрет!.. А с язвленым-то как пойдешь завтра побираться — гляди-кося, сколько надают! За две недели в барышах будешь!» И старуха не поперечила настойчивому желанию своего возлюбленного.
Силантьевич осведомился, есть ли у нее деньги — оказалось, что ни гроша.
— Ну и у меня ни копейки! — с досадой развел он руками. — Пойти, нешто, попросить у кого… Братцы!.. Займите кто до завтра полтину!
— На что тебе?
— Да вот, острой водки малость самую купить… Мне тут по знакомству — с одной мускательной лавки — добудут… Одолжите, братцы!
— Это те на што ж? Младенца травить? Не, брат, трави сам, как знаешь, а от артели нет тебе на это соглашенья раньше месяца!..
— Эки черти, завидно вам, что ли, что младенцем раздобылся!.. Займите, милые, разлюбезные!.. Поспособствуйте!..
— От артели, сказано, нет тебе ничего!.. Твое добро; околеет — на нас пенять станешь; а ты сам как знаешь, так и орудуй!.. Вон — Дырин ногу себе травит: попроси у него, може и даст…
Один из нищих, менее прочих пьяный, сидел на печи и растравлял себе к завтрашнему дню руку и ногу. Налив из пузыречка в черепок острой водки, он опускал в нее медную гривну и потом, обернув свои пальцы в тряпицу, прикладывал эту гривну к голому телу. Минут через десять на этом самом месте образовывалась отвратительная, зияющая язва.