Пров Викулыч в некотором роде сила, «капиталом ворочает», держит в руках своих весь этот темный люд, и потому третирует его несколько en canaille[33]. Он не сразу выходит к ним в «маруший угол», а так себе — урывками, заглянет туда как будто мимоходом, идя по своему делу, и вообще заставляет себя дожидаться.
— Пров Викулыч, дельце есть до вашей милости! — говорит ему обыкновенно какой-нибудь мазурик заискивающим и даже просительным тоном, кланяясь чуть не в пояс.
— Како тако дельце? — суровым голосом важно-занятого человека возражает буфетчик, почти не удостаивая взглядом своего просителя.
— Так-с… просьбица одна… по секрету-с…
— Ну да! еще чего не выдумай! Некогда мне тут с вами секретничать-то! — бурчит он себе под нос, с большим неудовольствием. — Ну, да! ин — ладно! Пойдем! Эй! Анчутка!
— Чиво-с? — откликается юркий трактирный мальчишка с развращенным лицом и плутовскими глазами, выросший словно гриб из-под земли перед Провом Викулычем.
Буфетчик на это «чиво-с» только глазом мигнет незаметно — и Анчутка опрометью бросается к заднему ходу на сторожку.
За сим следует удаление Прова Викулыча с просителем в секретную квартиру.
А мазурики между тем в «марушьем углу», ожидая каждый очереди, вполголоса меж собой о своих делах разговаривают. Они в этом отношении менее Прова Викулыча церемонятся.
— Что стырил?[34]— осведомляется один у другого.
— Да что, друг любезный, до нынче все был яман[35], хоть бросай совсем дело; а сегодня, благодарение Господу Богу, клево[36] пошло! Зашел, этта, ко Владимирской. Народу за всенощной тьма тьмущая — просто, брат, лафа!
— Ну и что же ты? маху не дал!
— Еще б те маху! Шмеля срубил да выначил скуржанную лоханку![37] — самодовольно похваляется мазурик.
— Мешок во что кладет веснуxu?[38] — спрашивается в то же время в другой группе, на противоположном конце комнаты.
— Во что кладет! да гляди, чуть не в гроник! — ропщет темная личность с крайне истомленным и печальным лицом. — Клей[39] не дешево стоит; поди-ка сунься в магазин у немца купить — колес в пятьдесят станет.
— А какой клей-то?
— Да канарейка с путиной, как есть целиком веснушные[40]. Так оно что, пес эдакий, мешок-то? Я по чести, как есть, три рыжика правлю[41].
— Какими? рыжею Сарою[42]?
— Ну, вестимо, что Сарой, а он, пес, только четыре царя[43] кладет. А мне ведь тоже хрястать что-нибудь надо! жена тоже ведь, дети… голодно, холодно…
И голос мазурика, нервно дрогнув, обрывается, задавленный горькою внутреннею слезою.
В третьем углу — молодой вор, по-видимому из апраксинских сидельцев, тоненькой фистулой, молодцевато повествует о своих ночных похождениях:
— Просто, братцы, страсть! Вечор было совсем-таки влопался[44], да спасибо мазурик со стороны каплюжника дождевиком[45] — тем только и отвертелся! А Гришутка — совсем облопался, поминай как звали! Стал было хрять[46] в другую сторону, да лих, вишь ты, не стремил[47], опосля так с фараоном[48] справились; а тут стрела[49] подоспела вдогонку — ну и конец! Теперь потеет[50]; гляди, к дяде на поруки попадет[51], коли хоровод не выручит.
— Значит, скуп[52] надо? — озабоченно спрашивают мазурики, ибо это вопрос, весьма близко касающийся их сердца и карманных интересов.
— Значит, скуп! Парень, братцы, клевый, нужный парень! отначиться[53] беспременно надо.
— Сколько сламу потребуется? — вопрошают члены хоровода, почесывая у себя в затылке.
— Обыкновенно, на гурт: слам на крючка, слам на выручку да на ключая — троим, значит, как есть полный слам отваливай[54].
— Надо подумать! — ответствуют хороводные, соображая свои средства на выкуп товарища.
А степенный, важный и благообразный Пров Викулыч меж тем обделывает на квартире свою выгодную спурку.