А вечером соберутся в кружки да по кучкам на кроватях рассядутся. Тут идет беседа, там «сказочку про козочку» рассказывают, здесь Четьи-Минеи читают[378], а там вон тихо песню затянула какая-то. Песни здесь те же самые, тюремные, что на мужской половине, впрочем, «песельницы» предпочитают больше «романцы разные».
Происшествий такого рода, которые взволновали бы чем-нибудь камерную жизнь, здесь почти не случается. Редко даже нарушается когда обычно глухая тишина и порядок. Раз только та арестантка, что любит письма на смех писать, устроила тюремную штуку. Подозвала она к себе одну из «новеньких», молодую и какую-то придурковатую девушку.
— Хочешь, я тебе сказку скажу? Чудесная сказка!
— Скажите, тетушка!.. Я очинно даже люблю!..
— Ну ладно! Я буду говорить, а ты за мной все ну повторяй, непременно же повторяй, говорю, а то и сказка не выйдет — так и не доскажется. Так непременно же ну, слышишь?
— Непременно, тетенька, непременно!
— Ну так слушай. Жили себе дед да баба…
Арестантка замолкла на минутку, в ожидании ну со стороны слушательницы.
— Что ж ты ну-то не говоришь? балбень ты этакой!.. Говори: ну!
— Ну, тетенька! Ну! Ну!
— Была у них внучка, а у внучки — сучка, — продолжала пересмешница.
— Ну?! — подхватила девушка.
— Вот теперь хорошо, в аккурат! Так и повторяй!.. И посеял дед горошек.
— Ну?!
— Растет горошек до скамейки…
— Ну?!
— Сломал дед скамейку — растет горошек до окна.
— Ну?!
— Высадил дед окошко — горошек до потолка.
— Ну?!
— Проломил дед потолок — растет горошек до крыши.
— Ну?!
— Разломал дед крышу — горошек до самого неба. Как тут быть с горошком?
— Ну?!
— Поставил дед лестницу-поднебесницу…
— Ну?!
— Полез по ней дед — добывать горошку.
— Ну?!
— За дедом баба на ту ж дорожку.
— Ну?!
— За бабой внучка — за внучкой сучка.
— Ну?!
— Вот только дед лезет-лезет — не долезет, баба лезет — не долезет. Досада обоих взяла.
— Ну?!
— От великой от досады дед плюнул бабе.
— Ну?!
— Баба внучке…
— Ну?!
— Внучка сучке…
— Ну?!
— А сучка тому, кто говорит ну.
Девушка обиделась, и в ответ сама плюнула на рассказчицу, затем уже обе «в цепки» принялися, и поднялася женская драка, самая упорная из всех возможных драк, доходящая до мелочного, шпилько-булавочного, но тем не менее ужасного ожесточения. Розняли, как прибежала надзирательница, и обеих засадили в «темные», откуда долго слышались потом их горькие всхлипывания.
И вот изредка только подобными приключениями нарушается приниженная тишина в среде обитательниц «дядиной дачи», да еще филантропические наезды кое-когда бывают. Но об них читатель узнает в надлежащем месте.
И среди такой-то жизни Бероева нашла себе искреннего, теплого друга, к которому привязалась почти с первого шага своего в женской тюрьме. Этим другом была для нее благодушная, сердобольная старушка надзирательница Мавра Кузьминишна. С ней одной по душе делила арестантка неисходное горе, и она одна только своей тихой, голубиной мягкостью да беспредельной и покорною верой в божескую правду могла иногда хоть на время утешить, рассеять и утолить измученную мысль и душу заключенницы.
XLIII
ТЮРЕМНЫЕ СВИДАНИЯ
— Бероева! Ступайте вниз: к вам посетители, — объявила надзирательница, входя в камеру.
Юлия Николаевна поспешно оставила урочное шитье толстой арестантской рубахи и, наскоро накинув платок, побежала в назначенное место. Это был час свиданий. В редкие минуты таких внезапных вызовов она оживала душою, потому что эти минуты приносили ей жгуче-горькие, но вместе с тем и глубоко отрадные ощущения — она видела своих детей, которых приводила к ней Груша, она ласкала, целовала их, она живее чувствовала себя матерью в эти мгновения, всецело и до мелочей отдаваясь на короткое время материнской заботе.
Но на нынешний раз, казалось, арестантка спешила более чем когда-либо. Она знала, что это приехала ее старая тетка, что она теперь привезла детей проститься, в последний раз, перед завтрашним отъездом их в Москву, где они будут жить под ее крылом — бог весть до коих пор, пока не настанут лучшие времена для обоих заключенных. Тетка, вызванная сюда письмом Бероевой, отлучилась от своих домашних на короткий срок, не более как дней на пять, собрала в дорогу детей и уже торопилась восвояси, но все-таки прежде всего успела выпросить себе разрешение на это время ежедневно видеться с арестанткой. Видеться с Бероевым нечего было и думать; однако добрая старуха каждый раз брала грех на душу и лгала — ради утешения, — что она ездила к разным властям, и власти будто бы сказали ей, что дело его идет очень хорошо, что все окончится одними пустяками и притом, по возможности, постараются окончить скорее. Она точно что ездила; только ничего подобного ей не говорили.