— А вот чем! — пристально уставился на нее блаженный. — В этом семени и печати есть его главная сила, и коли эту самую силу сокрушить, то и враг исконный сокрушится и уйдет обратно в греческую землю, где первично и народился, по Писанию. А как сокрушить эту силу вражию?
— Неизвестна, батюшко, и о том неизвестна…
— Я тебе открою сие, только внимай со тщанием. Есть у них закон такой грозный, что буде кто это самое семя и печати его подделывать станет, тот да будет биен много и нещадно и в Палестины сибирские на каторгу ссылаем. Про это, чай, слыхала?
— Слыхала, родненький, как не слыхать! Запрошлым летом еще одного за это самое, сказывали, быдто очинно жестоко на Конной стебали.
— А почему стебали-то? Потому самому и стебали, что от подделки веры люди не имут в семя и печати его, а коли веры не имут, стало быть, и сила его сокрушается, а коли сила сокрушается, стало быть, и сам он, яко воск от лица огня, исчезнет с лица земли. Вот оно что, матка моя. Поэтому дух Божий и найде на мя, окаянного и недостойного, и повеле: да ничем иныем, как токмо от единого семени побивать ныне антихриста!
Старуха, в мозгу которой глубоко засели и перемешались все предания и верования многоразличных толков, какие она перепытала, и улеглись у нее в какой-то фанатической сумбур, только головою своею благоговейно покачивала да с верою впивалась глазами в блаженного.
— Стало быть, Божьи люди победят, только зевать да времени упущать не надо нам, да пока до поры крепко язык за зубами придерживать! — заключил он весьма многозначительно и с великим глубокомыслием.
— А вот ты, матка, пострадать за веру ангельское хотение возымела, — неожиданно поддел он старуху, после минуты религиозно-раздумчивого молчания. — Это опять же не кто иной, как токмо аз, многогрешный, могу предоставить тебе.
— Ой, батюшка, да неужто же и вправду-ти можешь? — встрепенулась Устинья Самсоновна.
— Могу, потому это все в нашей власти, — с непоколебимой уверенностью похвалился он.
— Да что же сотворить мне для экой благодати-то надобно?
— Твори волю пославшего, а я научу тебя. Аще хощеши спасенна быти, — начал плут с подобающей таинственностью, — открой свой дом избранникам духа, помести их в тайнице своей, в подызбище… Мы заведем здесь фабрику и станем потайно творить фальшивые печати и семя.
Старуха поняла его мысль, и по лицу ее пробежал оттенок боязни и недоумения, что как же, мол, это вдруг у меня так устроится?
Фомушка сразу заметил ее внутреннее движение и поспешил строго и увещательно прибавить:
— Мужайся, мать моя, если хочешь спасенье прияти! Не поддавайся страху иудейскому: это антихрист тебе в уши-то шепчет теперь, это он, проклятый, в сердце твое вселяется!
Старуха испугалась еще пуще прежнего, ибо уразумела, что Фомушка, Божий человек, проник в ее сокровенные помыслы и что, стало быть, поэтому он воистину есть избранник духа.
— Вот видишь ли ты, маловерная, — с укоризной приступил он к новым пояснениям, — если мы понаделаем великое множество этого семени и рассеем его по свету потайно, так что про нас не догадаются ангелы нечестивии, то сила антихристова тут же и сокрушится и настанет царствие духа, а ты, раба, в те поры Божьей угодницей вживе соделаешься за свое великое подвижничество, за то, что силу вражию побороть пособляла.
— Так-то так, мой голубчик, — согласилась Устинья, — да все же… коли не успеем да накроют нас…
— О том не пецися! — перебил ее Фомушка. — Это уж я так обделаю, что никак не накроют — у меня уж и людишки такие ловкие подобраны, а мы их в наше согласие, даст Бог, обратим, ну и, значит, к тому времени как дух к нам прикатит, мы себе через то самое еще более благодати подловим, ко спасенью души своей, значит.
Старуха согласилась и с этим многозначительным аргументом.
— А ежели, Божиим попущением, и накроют нас слуги вражии, — вразумительно продолжал блаженный, — то опять же таки этому радоватися подобает, потому, коли накроют — сейчас же и гонение будет на нас: в кандалы забьют, в остроги засадят, бить много почнут и в Сибирь ссылать станут — ну и, значит, ты мученический венец прияти, мать моя, сподобишься, за веру претерпение понесешь, и царствие славы за это самое беспременно будет тебе уготовано.
Старец Паисий Логиныч, строго безмолвствовавший во все время этого увещания, но тем не менее внимавший Фомушке, неожиданно поднялся теперь с своего места и с решительным, повелевающим жестом подошел к Устинье.
— Соглашайся, Устиньюшка, соглашайся! — прошамкал он разбитым и дряхлым своим голосом. — Братец наш правду тебе говорит, великую правду!.. Полно-ка и в сам-деле терпеть нам покорственно от силы антихристовой! Время и слобониться… Миру скоро конец, и всей твари скончание — час приспевает!.. Не мысли лукаво, соглашайся скорее!