— А вот я тебе сказку скажу — моя получше выйдет! — как-то двусмысленно предложил ему Гречка. — Пока что, и моя авось пригодится… Хочешь послушать, что ли?
— Болтай, пожалуй.
— Постой, кума, в Саксонии не бывала! — отшутился Гречка и совсем спокойно уселся подле избранного субъекта, по-видимому, намереваясь только праздное время убить в приятной компании да послушать, о чем тут люди гуторят.
Арестанты меж тем песню запели. Начал Фалинов, а несколько голосов подтянули:
выводил он веселые переливы, избоченясь и изображая разными ужимками и всею фигурою, как именно муж любил жену свою.
Под шумок этой песни Гречка незаметно толкнул в бок избранного товарища и пересел с ним подале.
— Верный ты человек? — многозначительно спросил он его вполголоса.
— Это от случаю: каков, значит, случай, а впродчим, для товарищей — верный.
— И голова твоя забубенная?
— Семи смертям не бывать, одной не миновать, в жизни да в смерти — один Господь волен да повинен.
— Так-то так! Да дело твое, слышно, очинно уж скипидарцем попахивает и скоро, значит, решат.
— Сказывают, будто так.
— Нда… Я вот и сам решенья жду себе. Тоже, поди, чай, не помилуют… Ежели бы удрать-то можно отселева!
— Кабы-то удрать!.. Не удерешь.
— А нешто хотел бы?
— Кабы не хотеть-то!.. Да ничего не поделаешь.
— Один не поделаешь, а вдвоем — выгорит!
Арестант поглядел на Гречку недоумелым и недоверчивым взглядом.
— Хочешь в товарищи? — с онику предложил ему Гречка. — Я удеру беспременно.
— Да ты уж мне болтал об этом, только пока еще все ничем ничего! Удрать… Да как удрать-то? Кабы знал, так и сам бы давно уж ухнул!
— А уж про то — мое дело!.. Ты мне скажи только: хочешь аль нет?.. Человек-то ты, сдается мне, подходящий; с тобой эту штуку можно обварганить.
— А подходящий, так работи: согласен! Только когда же?
— Да сейчас! Чего ждать-то?
— Ну, полно врать!
— Как перед Истинным!.. Деньги есть у тебя?
— Семь рублев припрятаны, с собою.
— Да у меня двадцать: онамедни на картах взял — значит, хватит про обоих. Теперь ступай к Мишке Разломаю да водки два полштофа купи… И вот еще что… Как бы самдурнинского добыть?
— У него есть, да не отпустит, шельмец, дешево, а я знаю, что есть… Ему тут один благоприятель с воли протаскивает.
— Вымоли хоть Христа ради, что ли… Ведь он на тот случай, ежели кому в лазарет идти вздумается, затем только и держит.
— Известно, а то зачем же больше? Так сказать ему нешто, что мы с тобой на белых хлебах с недельку проваляться задумали, ну и вот, мол, болезнь перед дохтуром оказать надо.
— Верно, голова, верно! Так и звони ему, только торгуйся, а то сразу заломит цену, собака. Больше двух рублей не давай.
— Ладно!
И подговоренный отправился исполнять поручение.
Прозывался этот арестант Китаем… Фамилия или кличка у него была такая — неизвестно, только кличка в этом случае совсем пришлась по шерсти. Китай был сухощавый, сутуловатый и долговязый детина, а узкие глаза да широкие скулы действительно придавали его физиономии нечто среднеазиатское, дикое и отважное. На сей раз Гречка не ошибся в выборе товарища: он держал расчет на то, что плети и путешествие за бугры для этого человека дело еще новое, непривычное, от которого он весьма не прочь бы увильнуть — лишь бы представился случай, а эта дикая отвага и служила для него некоторой надеждой, что Китай не призадумается над исполнением предложенного предприятия. Так и случилось. Мишка Разломай отпустил ему за пять рублей требуемое количество водки и под величайшим секретом добрую щепоть дурмана. В уединенном месте Гречка поставил на караул Китая, а сам тем часом высыпал порошок в один из полуштофов, взболтал его хорошенько и, запихав свою фабрикацию в правый карман шаровар, а нефабрикованную водку в левый, отправился вместе с Китаем исполнять задуманное дело.
— Ты уж только помалчивай — гляди да смекай, что я стану творить, а сам не рассуждай — неравно еще напортишь, — заметил он, отправляясь в коридор, где помещались арестантские карцеры татебного отделения.