— Нда… — продолжала в том же роде старая знакомка. — Я вот с месяц назад была как-то у мадам Арман — помните, она тоже одно время шила на вас?..
— Как же, помню. И вот именно с месяц назад я даже работы у нее просила.
— Да, она мне передавала это.
— А передавала, каким наглым образом она отказала мне в этой работе и как издевалась в глаза над переменою моего положения? — с горечью возразила Маша.
— Бог с ней! — вздохнула модистка. — Мадам Арман не совсем-то хорошая женщина.
— Впрочем, я и без ее помощи нашла себе работу: я нынче в горничных живу, — сообщила Маша со свойственной ей простотою.
Модистка опять вскинула на нее изумленные взоры.
— Вас это удивляет? — снисходительно улыбнулась молодая девушка.
— Очень… тем более что князь Шадурский… Как же это он так допустил!.. Это ведь уж бессовестно!
Во время их разговора хозяйку вызвали зачем-то в мастерскую. Маша осталась с глазу на глаз с мастерицей.
— Бог с ним, он нехорошо поступил со мной, — махнула она рукой.
— А я слышала, что его приятели вас обвиняют.
— Меня?! — изумилась Маша. — Меня?! Да за что же?
— Конечно, не всякому слуху верь, говорит пословица, и мало ли что люди болтают, — продолжала мастерица, которую так и тянуло за язычок сообщить при сем удобном случае, что именно болтают, а в то же время, по доброте сердечной, хотелось и несколько полегче отнестись к своему сообщению. — Говорят, будто тут причиною один молодой человек, чиновник, что ли, какой-то.
— Какой чиновник?
— Не знаю… болтают ведь они только, и больше ничего… будто князь узнал, что вы обманывали его…
Маша в негодовании только плечами передернула.
— Какая низость!.. Какие мерзавцы! — с презрением прошептала она через минуту.
— Но все же князь, хоть бы из самолюбия, не должен был поступить с вами таким образом, — заметила мастерица. — Что бы ему стоило хоть как-нибудь обеспечить вас!
— Обеспечить?! Да разве я-то взяла бы от него какое-нибудь обеспечение, после того как он меня бросил?
— А вы слыхали, какая с ним история случилась?
— Когда?
— Да тоже вот с месяц тому назад.
— Ничего не слыхала.
— Как же!.. Помилуйте! Многие говорят про это… Я тоже слышала — у мадам Арман, баронесса Дункельт рассказывала. Ужас какая история!
Маше больно было слышать дурное слово про того, кого она так много любила; ей бы не хотелось ровно ничего слышать про него — ни дурного, ни хорошего; она старалась уверять себя, что он не существует для нее, что он навсегда выброшен из ее сердца, а между тем это сердце дрожало теперь при одном звуке заветного имени, и, несмотря на кажущееся нехотение слушать про него что-либо, она не могла преодолеть в себе другого, тайного и более искреннего желания: ее невольно так и подмывало узнать еще одну новую весть, услыхать хоть что-нибудь про любимого человека — только пусть бы это «что-нибудь» было хорошее и благородное!
Маша молчала и выжидательно смотрела на собеседницу: она не решалась спросить ее, в чем заключается эта история, потому что старалась обмануть даже самое себя, боясь себе же признаться в затаенном и настоящем своем желании.
— Как же, как же! Ужас какая страшная история! — продолжала словоохотливая мастерица. — Представьте себе, ведь его, говорят, чуть было не зарезали!
— Как?! — с испуганным стоном, невольно вырвалось из груди Маши.
— Да, говорят. Вот баронесса Дункельт говорила, а мне сама мадам Арман рассказывала. Говорят таким образом, будто у него были длинные амуры с одной барыней… Замужняя дама, сказывают. Это-то он, мой голубчик, значит, в то самое время, как с вами жил, и с этою, с замужнею, тоже интригу вел. Связь у них, говорят, была. Обманывал, стало быть, двух разом: и вас, и ее. Ну, да, впрочем, они ведь и все такие, эти господа мужчинки!
При этих словах Маша белее полотна побледнела: обманывал… он все время обманывал… он не любил ее. Вся кровь как будто застыла в ней. Она до сих пор думала, что он только разлюбил ее, но обманывать… обманывать с самого начала, имея другую любовницу… Стало быть, он только пошутил себе с нею, стало быть, он никогда и не любил ее… он только бездушно шутил и бездушно обманывал, притворялся, что любит… Это было сверх ожиданий Маши, этого она не могла ни допустить в нем, ни даже представить себе. Разлюбить он мог — что ж делать: любви насильно не удержишь, коли она прошла! Но с самого начала притворяться и вести обман — это уже подло. Последние остатки прежнего кумира в сердце Маши с этой минуты были уже в прах разбиты. И эта неожиданная мысль так ее поразила, что она, не давая себе отчета, не взвешивая рассудком сообщения своей собеседницы, чутким сердцем почувствовала только весь страшный смысл и уничтожающий холод слов ее.