VI
ПОСЛЕДНИЙ РАСЧЕТ С ГОСПОДАМИ ШИММЕЛЬПФЕНИГАМИ
Машу выпустили из больницы. Куда идти? Конечно, на старое место, к Шиммельпфенигам, где оставались кое-какие вещишки ее да жалованье за прожитое время.
«Оставаться у них или нет? — думала про себя Маша, у которой, кроме Шиммельпфенигов, не предвиделось впереди никакого приюта. — Ну конечно, оставаться, если… если… оставят!»
Ей было горько и оскорбительно на самое себя, принявши такое решение: самолюбие и гордость человеческого достоинства, столь много и неправо оскорбляемого в этом доме, предъявляли свой протест против ее решения; голод же и холод с перспективой темной неизвестности в будущем заставляли ее рассудок и физическую природу поневоле подчиняться пока избранному решению. Она явилась к Шиммельпфенигам.
Там уже, на ее месте, вертелась новая горничная, далеко не привлекательная собою, о чем весьма тщательно и преимущественно позаботилась Луиза Андреевна при выборе — во избежание, на будущее время, каких-либо соблазнов с этой стороны для Карла Ивановича. Ее взяли на место во время болезни Маши.
— А, явилась, голубушка! — встретила последнюю госпожа Шиммельпфениг, когда та предстала пред ее кошачьи очи. — Что надобно?
— Я хотела бы знать… как насчет места? — смущенно выговорила Маша, досадуя на самое себя за необходимость этого объяснения. — На время ли взяли новую служанку или совсем?
— От места прочь! — коротко и сухо порешила Луиза Андреевна.
— Но у меня за вами еще жалованье есть.
— Надо вычет… без вычет не можни. Вот Карл Иванович придет, он сделайт.
Пришлось подождать Карла Ивановича, который часа через полтора явился — самодовольный и розовый: дела его по службе были отменно хороши, дела по части сердца тоже устроились — он уже мог назвать себя счастливым обладателем пухленькой Минны Францевны, причем бумажник его не терпел ни малейшего экономического отощания.
Снова призвали к себе Машу господа Шиммельпфениги. Они приуготовились упорно рассчитываться с нею, упорно отстаивать каждую копейку, если бы только оттянуть ее представилась хоть какая-нибудь возможность. Карл Иванович держал в руках записную тетрадку и реестры вещей, принятых Машей при поступлении.
— Тебе было сдано все по счету — ты это, конечно, помнишь? — отнесся к ней господин Шиммельпфениг.
Маша сделала утвердительный знак головою.
— При сдаче вещей новой горничной некоторых налицо не оказалось. Где они?
Маша вспыхнула и закусила губы от негодования. Неужели же ее еще и в воровстве подозревают? Этого только недоставало!
— Я, кажется, ушла от вас в больницу не тайком, а при людях, — отвечала она, сдерживая свое чувство, — унести с собою мне было нечего, да и некуда.
— Я этого не знаю и потому об этом не говорю, — уклончиво возразил Карл Иванович. — Я знаю только то, что по этому реестру ты приняла вещи, а теперь некоторых нет. Где они?
— Какие же это вещи? — спросила Маша.
— Нет одного чайного полотенца, одного блюдечка и одного стакана. Одну пару моих носков тоже нигде отыскать не могли.
— Кухонни полотенци одно тоже нет, — поспешила ввернуть словечко Луиза Андреевна.
— Это до меня не касается, кухонных вещей я не принимала, спрашивайте с кухарки.
— Эти все равно! Эти все равно! — заспорила хозяйка, которой, во что бы то ни стало, хотелось заодно наверстать на Маше все свои потери. Но строго-справедливый хозяин остановил ее излишне экономический порыв.
— Так ты не знаешь, где эти вещи? — спросил он бывшую служанку.
— При мне, сколько помнится, все было цело, а что пропало без меня, за то я не могу отвечать.
— Ты должна была сдать по реестру при удалении в больницу, — возразил Карл Иванович, — ты этого не сделала тогда, а мы, при сдаче новой горничной, не нашли этих вещей. Значит, кто же отвечает за них? Я, что ли? или Луиза Андреевна? или Господь Бог, наконец? Ты принимала, ты и ответить должна!
Маше становились противны все эти доводы, вся эта казуистика, и потому, лишь бы поскорее избавиться от объяснений, она коротко и презрительно ответила:
— Я не знаю. Вычитайте с меня, делайте что хотите — мне все равно.
— Нельзя ли почтительнее! — строго возвысил голос щекотливо-обидчивый Шиммельпфениг и, с карандашом в руках, принялся за вычет: