И снова рука протянута к колбасе, а глаза, не глядя на нее, следят за малейшим движением остальных людей, находящихся в лавке. Вот уже пальцы до нее коснулись, а сердце стукает и колотится и во рту что-то горькое, липкое… Проклятая рука! дрожит, трясется!.. Чувствуешь его концами пальцев, а поймать не можешь, словно бы этот кусок зачарован, словно бы он ускользает из-под руки. Что за дьявольщина!.. А!.. Наконец-то!.. Вот он!.. Вот он уже в руке!.. Скорей его прятать! Скорее! Да где же этот карман?!
«Где же он, в самом деле? Затерялся или черт шутит надо мною?!» — думает Вересов, шаря у себя по пальтишку и от волнения да от дрожи никак не успевая нащупать карман свой. Вот, кажись, как будто и чувствуешь его, а рука не попадает: не может, положительно не может попасть в него.
Тяжела бывает человеку первая кража!
А между тем показывается приказчик с куском сыру на листе бумаги.
«Попался! — с отчаянием думает голодный. — Всему конец! Попался!.. Скрутят руки… полиция… тюрьма… Вор… мазурик… А срам-то, позор-то какой!.. Господи!..»
Приказчик подошел к нему в эту самую минуту — и колбаса, как была, так и осталась в руке.
— Что, вам, может, эту колбасу желательно? — с ухмылкой обращается он к Вересову, еще подозрительней прежнего оглядывая его наружность.
«А!.. Есть спасение!» — мелькнуло в сознании неудачного вора, который за миг перед этим почти был готов лишиться чувств или во всем признаться.
— Да… я хотел бы… — пробормотал он в смущении. — А что цена ей?
— Цена рупь двадцать пять копеек, — равнодушно отвечал приказчик, не спуская с него глаз.
— Ох нет, это больно дорого! — еще смущеннее пробормотал Вересов и положил колбасу на прежнее место. Он был необыкновенно рад в эту минуту, что наконец-то успел положить ее — рад потому, что нравственное чувство, шептавшее ему «вор!», хоть немножко успокоилось, затихло.
— Нда-с, этта точно, что дорого, — всякой вещии своя цена-с! — усмехнулся ярославец. — А вот-с за фунтик сыру прикажите получить сорок пять кипеечек серебрицом-с!
Вересова, как обухом, по лбу ошарашило. Он забыл и не сообразил, что ему предстоит еще это милое положение. Окончательно растерявшись, стоял он перед приказчиком и бессмысленно хлопал на него глазами. Тот повторил свое требование: «Сорок пять-с кипеек!»
Вересов вздрогнул и как бы очнулся.
— Деньги… Ах да! деньги! — пробормотал он и полез шарить по своим карманам. — Деньги… сейчас-сейчас!.. сорок пять, вы говорите?.. Сию минуту-с… Ах, Боже мой, да где же это они?! Что же это значит?..
Он перекладывал руку из одного кармана в другой, а из этого в прежний — перекладывал, шарил и бормотал себе под нос, и с каждым мигом, с каждым словом смущение его все росло и росло, потому что ярославец, словно бы грозный призрак, неотступно стоял перед ним с куском сыру и неотводно следил за малейшим его движением, с самой ехидной, насмешливой улыбкой. Остальные приказчики и несколько покупателей тоже обратили на них свое внимание и с праздным любопытством наблюдали за этой интересной сценой. Вересов не видел, но чувствовал на себе их взоры.
— У вас кармашки-то, видно, с дырой — с изъянцем? — заметил ярославец, не скрывая самой наглой, самой обидной иронии.
— А?.. Что вы говорите?.. С дырой?.. Нет, но представьте себе!.. Что же это значит?.. Вот положение-то!.. Ах, батюшки! — бормотал Вересов, не зная, куда деваться от стыда и не смея глаз поднять. — Ну так и есть — верно, дома… Извините, пожалуйста…
— То-то, что дома!.. А еще колбасу торгуешь… Ах ты, мазура-мазура оголтелая! Стащить хотел! В полицию бы тебя, каналью!.. Проваливай-ка вон! Проваливай! Много вас тут таких-то шатается! Взашей вашего брата!
И он, без церемонии, толкая в шею и в плечи, перевернул его раза два и вышвырнул за дверь магазина.
Снова очутился Вересов на улице. Минут пять он не мог опомниться и прийти в себя. Жгучее чувство стыда, сознание позора, перенесенного при посторонних людях, сознание людского бессердечия, досада и злость и голодная тоска — все это наплыло на него разом и душило, душило под собою.
«Оскорбили, надругались и вытолкали в шею — за что? За то, что думал украсть? Да разве я украл? Нет, за то, что я голоден, за то, что мне жрать нечего, а они сыты… за то, что я хотел украсть без права, а они обкрадывают с правом… Честная торговля… по праву сытого… По праву подлости… О, подлость — это великое право! Самое сильное право!.. Нет сильнее его!» — думал Вересов, словно пьяный, шагая по улице, с сжатыми кулаками и скулами.
Но как ни горько и больно было у него на душе, а голод пересиливал всякое нравственное чувство. Видит он, на углу саечник стоит и около его лотка два извозчика печеными яйцами лакомятся.