Вересов начал вглядываться и с полуиспугом, с полуизумлением заметил сперва чье-то лицо, тускло озаренное луною, а потом и всю эту фигурку. Подумал было он, будто это во сне ему грезится, но тут же убедился, что не спит и что в действительности в том углу есть кто-то.
— Кто тут? — громко окликнул Вересов.
Девушка вздрогнула, раскрыла глаза и пристально стала глядеть на своего соночлежника, но с места не двигалась.
— Кто тут? — еще громче и с некоторым беспокойством повторил последний, подымаясь на ноги.
Маша робко встала и торопливо направилась к дверке, как вдруг тот ухватил ее за рукав и пристально стал всматриваться в лицо.
— Я уйду… я сейчас уйду… — прошептала Маша, испуганная его неожиданным прикосновением.
— Да я не гоню… Разве я гоню тебя? — возразил Вересов. — Я только спросил, кто ты.
Девушка без ответа опустила голову: она не знала, уйти ли ей или остаться, — и пока в нерешительности стояла на одном месте.
— Ты одна была здесь? — спросил Вересов, который боялся, чтобы какой-нибудь новый обитатель покинутой барки не выжил его из этого логовища.
— Одна, — прошептала смущенная девушка.
— Зачем ты здесь была?
Ответа не последовало.
— Что тебе здесь надо было? Зачем ты была здесь? — повторил все еще опасавшийся бездомник, которому не хотелось расставаться с последним своим убежищем.
— Да когда деваться больше некуда… Надо же куда-нибудь! — возразила девушка.
Вересов успокоился.
— Так ты… все равно как и я… Обоим нам некуда, — проговорил он кротко, опуская ее рукав. — Оставайся… Куда ж идти-то?.. Зла я тебе никакого не сделаю… Оставайся себе — места хватит…
Маша еще с минуту постояла раздумчиво и вернулась на прежнее место. Вересов тоже улегся подле собаки и долго, из своей темноты, смотрел на девушку пристальными глазами. Она по-прежнему свернулась в комочек, скорчилась, закутавшись в бурнусишко, и сидела в углу, плотнее прижавшись к промерзлой стенке.
Оба молчали, и это молчание длилось довольно долго. Слышно было только их дыхание да порою слабые щенячьи взвизгивания. А Вересов все еще не спускал с нее взоров. Холод пробирал Машу, забирался в ноги и в локти, а оттуда вдоль спины, по лопаткам. Она нервически вздрогнула и, встрепенувшись, зябко потянула в себя воздух, сквозь сжатые зубы.
— Тебе холодно? — спросил вдруг Вересов, глядевший на нее в эту минуту.
— Холодно… — ответила дрожащая Маша.
— Хм… Что станешь делать!.. Вот подожди до утра: к заутрене зазвонят — пойдем, пожалуй, в церковь, там печки к тому времени истопятся: можно согреться.
И он опять замолк, продолжая глядеть на озябшую девушку. Он раздумывал что-то, борясь между состраданием к такой же, как и сам, несчастной, и эгоистическим поползновением не уступать ей жалкие выгоды своего положения. Наконец первое превозмогло:
— Ступай, пожалуй, сюда: здесь теплее — у меня рогожка есть, — предложил он. — Ляг вот тут, прикройся.
— А ты-то как же? — отозвалась Маша, в нерешительности принять его предложение.
— Я уж вдосталь лежал… мне ничего!.. А мы попеременке будем… Холод-то какой, проклятый!
— Н-нет ничего… я и здесь буду — у меня платок есть, — отозвалась она.
— Ну, как знаешь! — поспешил закончить Вересов, будучи рад, что можно по-старому остаться под рогожей.
Прошло еще минут с десять, в течение которых он уж снова было начал слегка забываться дремотой, как вдруг услыхал, что зубы соседки бьют лихорадочную дробь от холода. Его и самого порядком-таки знобило.
— Эк ведь ты какая! — начал он с досадливым укором. — Зовешь тебя, а ты не хочешь!.. А сама вон — зубами щелкает!.. Ступай, говорю, ко мне! Ложись подле! Так-то вместе теплее будет… Мне ведь тоже холодно! Ведь вон собака — греет же щенят под собою… Этак больше тепла будет идти.
Девушка подумала с минутку; но холод преодолел. Она поднялась из угла и перешла к соседу.
И легли они рядом, покрывшись дырявой рогожей.
Холод сблизил этих двух человек, которые совсем не знали друг друга, даже о физиономиях один другого не умели составить себе понятия, потому что едва-едва лишь могли различать их при слабом свете двух тусклых полосок лунных лучей, проникавших порой сквозь оконца в их темное и холодное логовище. Они походили скорее на два каких-то животных существа, в сознании которых лежал теперь один только инстинкт — защитить себя от холода.
И они крепко-крепко прижались друг к дружке, обнялись руками, обхватили ногами один другого, забившись с головой под тощую рогожку, и старались в общем дыхании отогреть свои лица, свою грудь и шею. Тут уже было позабыто всякое различие полов; им и в голову не пришло совсем, что один — мужчина, другая — женщина. До того ли им теперь было? Эти крепкие объятия являлись у них невольным, как бы инстинктивным следствием того, что холод чересчур уже пронимал, что являлось чисто эгоистическое желание предохранить себя от мороза, а достичь этого удобнее можно было лишь только прижавшись, как можно крепче, один к другому и дышать, дышать, дышать, чтобы хоть сколько-нибудь согреть холодный воздух под рогожею. Тут было одно только обоюдное ощущение — ощущение холода и одно только обоюдное животное желание — желание согреться.