— Э, Боже мой, да ведь я не о том! — перебила княгиня. — Благодарю вас, мой родной, но ведь я вовсе не о том прошу вас. Вы найдите мне средства задержать как-нибудь иск этого Морденки — вот о чем прошу я!
— А как его задержишь, ваше сиятельство? Альпийская лавина или какая-нибудь Ниагара там, что ли, неудержимы, и один только зиждитель может удержать их. Но что же слабый человек-то может в этом случае?
Княгине так и хотелось выгнать от себя эту великую дрянь — она ненавидела и презирала его в эту минуту, презирала в тысячу раз более обыкновенного и… все-таки поневоле изображала на лице своем самую дружественную, даже родственно-любящую улыбку.
— Вы виделись уже с этим негодяем? — спросила она.
— С которым-с это? — недоумевая, сдвинул набочок свою голову Хлебонасущенский.
— Ну, с этим… как его?.. С Морденкой!
— Нет-с еще, не успел. Я только нынешним утром получил форменное извещение о его иске. Все это так внезапно произошло, никто и не ожидал, а я тем паче. Да-с, только нынешним утром, и все не решался доложить вашим сиятельствам: духу не хватало, потому — удар-с ведь это, очень чувствительный и неотразимый удар-с!
— Вот что, я думаю, надо нам сделать! — нашлась княгиня после двухминутного молчаливого размышления. — Поезжайте вы к этому Морденке, упросите его повременить хоть на неделю. Когда срок опекунскому совету?
— Да через восемь деньков-с, ваше сиятельство, недалеко-с!
— Через восемь? Ну это я успею обделать еще! Я достану! Во что бы то ни стало, а достану — брильянты, картины, бронзу, фарфор заложу, все заложу, а достану! Проценты внесем! — энергически рассуждала княгиня. — Только вы-то, Бога ради, поезжайте! Употребите все ваше красноречие, весь ум, только пусть он согласится обождать одну неделю, а вы ведь там со всеми этими чиновниками знакомы, они для вас сделают, приостановят иск. Ну в крайнем случае даже дайте им что-нибудь, я отдам вам потом.
— Все оно так-с, ваше сиятельство, да только что же из того выйдет благоприятного-с? — уклончиво возразил управляющий.
— Ах, Боже мой! Как что?! — нетерпеливо поднялась княгиня. — Лишь бы казенные проценты были уплачены, а там я найду случай, я поеду, буду просить, к генерал-губернатору поеду, к шефу жандармов поеду, у меня связи есть. Неужели уж и для меня-то не сделают? Для кого же и делать после этого?! Я… наконец… наконец, я даже выше пойду!
Хлебонасущенский с унылым вздохом сомнительно покачал головою.
— Тщетная надежда, ваше сиятельство! Мечтание-с!.. Одно только мечтание-с праздное, и больше ничего-с! Ни шефы-с, ни губернаторы-с тут не вступятся: потому — дело оно чистое-с!
— Но, Бог мой! если я вас прошу! Неужели и этого вы для меня не сделаете! Поезжайте, умоляю вас!
И княгиня с крепким, убедительным пожатием грациозно протянула ему обе руки — честь, которую от нее впервые в своей жизни дождался Хлебонасущенский.
— Хорошо-с, я, пожалуй, съезжу завтра поутру, — согласился он.
— Не завтра! Нет, сегодня! — стремительно перебила Татьяна Львовна, не отнимая своих рук. — Сейчас же, сию минуту поезжайте и упросите его!
— Извольте-с, готов, памятуя все ваше добро ко мне и все расположение, но… если не согласится, тогда что? — усомнился скептический Полиевкт.
— Не согласится?
Княгиня серьезно и решительно задумалась.
— Не согласится… тогда… что же тогда?.. Тогда мы самого князя пошлем! — воскликнула она, озаренная новою мыслью. — Я уговорю, я заставлю его, он завтра же сам поедет! Он должен это сделать! Он лично будет просить его!.. Можете даже, в случае надобности, сами предложить ему свидание с князем. А теперь, друг мой, поезжайте, поезжайте, не теряя ни одной минуты, и привезите ответ! Как бы ни было поздно — я буду ждать. Господь благослови вас! До свиданья!
И княгиня до порога своей половины лично проводила Хлебонасущенского — особая честь, точно так же невиданная им в этом доме до нынешнего дня.
Полиевкт Харлампиевич более чем когда-либо чувствовал теперь свою силу и торжествовал, сознавая, что эта гордая и кровная барыня в минуту нужды так подленько пресмыкается перед ним, кровным семинарским плебеем.
А кровная барыня, проклиная меж тем в душе своего управляющего, и именно проклиная-то не за что иное, как за это же самое пресмыкание свое, за то, что он своим упрямством дерзнул довести ее до такого лицемерного унижения, тогда как она привыкла только приказывать ему в виде вежливой просьбы, воротилась в свою спальню и, пройдя оттуда в известную уже читателю изящную молельню, горячо стала молиться с коленопреклонением и земными поклонами об успешном окончании миссии раба Божьего Полиевкта.