Сознание своего торжества, нетерпеливое ожидание и эти мечты, столь щедро питающие теперь застарелую ненависть, ввиду скорого и полного ее удовлетворения, — все это, совокупленное вместе, заставило его вдвойне переживать свою жизнь, оживило, ободрило и омолодило его тою напряженною энергичностью, которая чем сильнее в данную минуту, тем более разрушает организм потом. Такая усиленная деятельность, такая напряженная жизненность живет в старике недолго и живет за счет всех скудных сил разрушающегося организма.
Наконец он заснул; но сон его был лихорадочно-неровен и чуток более обыкновенного. Те же самые воздушные замки, которые он строил наяву, преследовали его и во сне. Морденко часто просыпался и наконец, когда кукушка его прохрипела пять, решительно и бодро вскочил со своей жесткой постели.
Вскоре послышался благовест, призывающий к заутрене.
— Ага, ударил уже, батюшка мой, ударил — православных призываешь! — с улыбающимся лицом проговорил, прислушиваясь, Морденко. — Вонмем, вонмем тебе!.. Первее всего теперь — Содетеля возблагодарить, потому — он это все… Ох, один только он!..
— В оный час и тебе пробьет медь звенящая… — как-то торжественно, с оттенком угрозы и грусти глухо проговорил старик, подняв указательный перст, после минутного раздумья. О ком он это подумал? К кому относилось его полубиблейское речение — к себе ли, к врагу ли своему? — неизвестно, только, постояв после этого еще с минуту, погруженный в серьезное раздумье, он вытянулся, высоко подняв свою голову, и снова улыбнулся торжествующей улыбкой.
«Здравствуй, Морденко!» — закричал ему навстречу приученный попугай, имевший старое обыкновение просыпаться, как только заслышит на рассвете шлепанье хозяйских туфель.
— Здравствуйте, ваше превосходительство, здравствуйте! — приветливо откликнулся старик, вдруг почему-то почтивший сегодня своего старого приятеля титулом превосходительства.
«Разорились мы с тобой, Морденко», — повторил непосредственно за сим попугай свою обычную фразу.
Морденко, вместо того чтобы ответить, по обыкновению: «Разорились, попочка, вконец разорились!» — цмокнул губами и щелкнул пальцами, как бы желая выразить этим: «Ан врешь, брат, ошибаешься».
— Нет, птица моя, не разорились, а обрели сокровище превыше Кира и Соломона-царя, — говорил он в грустном тоне, настроенном отчасти на торжественный лад. — Да, птица моя, да!.. Плотию беден — духом богат…
— Плотию беден — духом богат, — раздумчиво кивая головою, повторял он, ходючи по комнате. Разбудил свою чухонку и хотел уж было отдать ей приказание насчет самовара, да вспомнил, что доброму христианину не подобает, сбираясь к обедне, пищу вкушать, и отложил свое необдуманное намерение.
— Нынче уж целебных трав пить не стану, а чайком потешу себя. Нынче можно дать себе этакое разрешение, потому — день-то такой у меня нынче.
И старик самодовольно потирал свои костлявые руки.
— Вот от обедни пойду — чайку куплю, и сахарцу, и булочек… Теперь уж не для чего мне жалеть!.. Все уж исполнено!.. Можно потешить себя, можно!.. А друзьям своим тоже пиршество задам, непременно!.. Непременно!.. Попка, Гулька, слышите?
И глаза его радостно смеялись от одного лишь предвкушения тех скромных лакомств и удовольствий, которые, мечтая, готовил себе старик в лучший день своей жизни.