Морденко как сидел, так и остался — даже внимания не обратив на это обстоятельство. Один только попугай, заметив, вероятно, что с Гулькой свершаются какие-то выходящие из ряду, необычайные пассажи, машинально крикнул раза два: «Безносый!» и снова стал себе карабкаться по железным прутьям.
Вдруг в это самое время по двору загромыхала карета.
Морденко, словно ужаленный внезапно, быстро вскочил и бросился к окну.
Карета подъехала к его флигелю. Так, не осталось никакого сомнения — это он, это Шадурский!
Осип Захарович затрепетал и обтер ладонью холодный пот, проступивший на лбу.
Вот когда наступила она, эта роковая, решительная минута.
Но она совсем не была минутой необузданно-радостного порыва: ни резким движением, ни внезапным криком, ни широкой улыбкой — ничем подобным не выразил Морденко своего душевного состояния, в котором произошел теперь опять-таки новый, решительный и притом вполне мгновенный перелом. Старик не обрадовался — он только очувствовался, пришел в себя: стук подъехавшего экипажа вернул его от отчаяния и мистически-суеверных грез к прямой действительности, к мысли об осуществляемом мщении.
Он сразу и вполне овладел собою: теперь это был уже всегдашний, обыденный Морденко, наружность которого оставалась черствой, холодной и по видимому спокойной, тогда как внутри его все-таки пробегала нервная дрожь и сердце время от времени сжималось болезненно, тревожно и радостно. Он еще раз заглянул в окно. Из кареты выпрыгнул Хлебонасущенский и под руку помог сойти на землю старому князю, которого таким же образом взвел и на лестницу.
— Христина!.. Сюда идут… Спроси, кто такие и приди доложить мне! Без докладу не впускай… Да как пойдешь докладывать — дверей ко мне в комнату не затворяй! Слышишь? — наскоро распорядился Морденко и поторопился удалиться в свою спальню, притворив за собою двери. От исполнения этого распоряжения зависел некоторый эффект, заранее уже обдуманный.
Затем старик притаился у двери и чутко стал прислушиваться.
Раздался звонок, снова заставивший его вздрогнуть. В прихожую вошли князь и управляющий.
— Мне прикажете с вами остаться? — тихо спросил последний.
Князь задумчиво поморщился.
— Н-нет, вы лучше, мой милый, там, внизу… или в карете обождите меня… Я один объяснюсь… это лучше будет.
Дмитрий Платонович предчувствовал, что в разговоре его с Морденкой могут быть, пожалуй, затронуты такого рода обстоятельства, при которых немало могло бы его коробить и смущать присутствие третьего лица.
XVI
КАК ЛОМАЛОСЬ КНЯЖЕСКОЕ САМОЛЮБИЕ
Когда вчерашний день вечером Хлебонасущенский давал Морденке обещание за Шадурского, он и сам не был хорошо уверен, согласится ли тот ехать к Осипу Захаровичу, решился же дать это обещание, основываясь на словах Татьяны Львовны, которая прямо выразила мысль о необходимости, в крайнем случае, личных, непосредственных объяснений. А уезжая от Морденки, Полиевкт и сам пришел к убеждению, что если и личное свидание не успеет принести ожидаемых результатов, то их уже ничто не принесет, так что с той самой минуты все дело нужно считать потерянным. Эту мысль он высказал и княгине, нетерпеливо ожидавшей его возвращения.
— Я так и знала! — с горечью проговорила Татьяна Львовна. — Я так и знала! Пусть сам князь завтра едет.
— Согласится ли?.. — с скромным сомнением заметил управляющий.
— Должен ехать! — настойчиво произнесла княгиня и, отпуская от себя Хлебонасущенского, поручила ему немедленно пригласить к ней старого князя.
Расслабленный гамен вошел не то что мокрой курицей, а скорее мокрым петухом, потому что в нем не успела еще остыть некоторая доля гнева против своей супруги.
— Вы завтра в два часа лично будете у Морденки, — твердо начала княгиня тоном, не допускавшим противоречий, — вы должны просить его, чтобы он дал нам отсрочку. Вы это понимаете?
Князь в великом недоумении глядел на нее сквозь свое стеклышко.
— Повторяю вам: вы должны упросить его об отсрочке, или иначе — нас ждут круглая нищета и позор через несколько дней. Что вы на меня так смотрите? Кажется, я говорю ясно.
— Я?!. К Морденке?!. Да кто из нас с ума сошел — вы или я?
Князю действительно могло показаться странным и диким предложение супруги. Он был столь необычайно изумлен, что даже его стеклышко выпало из выпученного глаза.
— Да! Да! Вы, и к Морденке! Понимаете? — усиленно ударяя на слове, подтвердила ему Татьяна Львовна.