— А вы этому верили?
— Да, я этому верил.
— Сожалею. Что же вам, собственно, теперь-то угодно?
— Я… приехал… просить вас…
— Просить?! — удивленно перебил Морденко. В комнате стояло два стула; но он ни сам не садился, ни гостю своему не предлагал. Объяснение шло друг перед другом стоя.
— Итак, вы пожаловали просить, — продолжал Осип Захарович. — А какого бы рода могла быть эта просьба, позвольте полюбопытствовать?
— Просьба… Для вас ведь не составит большого расчета повременить несколько времени со взысканием?
— Ни малейшего-с. Это для меня все равно.
— Ну, вот видите ли! А для нас это огромный расчет…
— И это весьма вероятно.
— Потому что в это время, если бы вы только приостановили иск, мы бы могли обернуться, мы бы заплатили вам.
— Нет-с, вы мне не заплатите, ваше сиятельство, потому — вам нечем платить.
— Ну, если уж вы так уверены, что я не могу вам заплатить, так зачем же вы жмете меня, зачем ко взысканию представляете? Что же вам, собственно, надо?.. Я не понимаю!..
— Поймете тогда-с, когда будете помещаться в первой роте Измайловского полка. Тогда поймете-с! Вы не извольте беспокоиться: там отменно содержат, помещение прилично-с, и я по гроб жизни своей самым аккуратным образом буду выплачивать кормовые деньги, по расчету на все семейство ваше-с.
— Вы издеваетесь надо мною! — вспыхнул Шадурский.
— Нимало, ваше сиятельство, нимало-с. Для чего мне издеваться? Я говорю то, что есть и что будет.
— Так тюрьма для нас — это ваше последнее слово?
— Последнее, ваше сиятельство, последнее-с. Будьте на этот счет покойны. И… ежели Бог пошлет предел дням моим, то…
Морденко на мгновенье замедлился, как бы под наитием внезапной новой мысли.
— Да-с, так вот — ежели Господь пошлет предел дням моим, — продолжал он, с спокойной твердостью, — то после меня останется мой наследник… сын мой… мой и ее сиятельства княгини Татьяны Львовны — Иван Вересов… Вы не тревожьтесь: он не знает, кто его мать… Так вот-с, в случае моей кончины мой наследник, по моему завещанию, станет вносить кормовые за ваше семейство-с…
Последняя мысль пришла Морденке нечаянно — он высказал ее, собственно, затем лишь, чтобы сильнее бить, и бить на каждом шагу Шадурского. Старик торжествовал и наслаждался величайшим торжеством и наслаждением, но чувствовал все это втайне, сдержанно, не прорываясь наружу ни единым движением, ни единым лучом своего взгляда.
— Но, Боже мой! Ведь тут честь, ведь тут имя страдает! Сын мой гибнет! Он ни в чем не виноват! — в отчаянии воскликнул Шадурский и, непрошеный, опустился на стул.
— Ах, извините, ваше сиятельство, я и не предложил вам сесть! — с легкой иронией поклонился Морденко. — Не осмелился, право, не осмелился, потому где же вам после ваших-то мебелей да на такое убожество вдруг садиться. Извините-с!
И, вместе с этими словами, он сам уселся на другой, трехногий стул, оставшийся свободным.
— Вы изволили сказать: «честь страдает, имя страдает», — продолжал спокойно Осип Захарович. — Да-с, это точно ваша правда, точно, страдают они — да ведь что же с этим делать? Весьма жаль — и только. Вы подумайте, ваше сиятельство, как страдали моя честь и мое имя! Да вот — перенес же, и Бог не оставил меня. А ведь как моя-то честь страдала! Ведь и у меня были свои надежды, ваше сиятельство, и свои мечтания-с были, ведь и я думал скоротать жизнь человеком-с. А меня всего этого лишили, из меня волка хищного сделали. Вот что-с! Вся жизнь моя после того навыворот пошла, со всей карьерой, со всеми надеждами должен был расстаться. А все оттого, что честь пострадала, да-с!
— Но… Бога ради!.. Отсрочьте нам… повремените… ведь вы, говорю вам, душите нас! Дайте нам поправиться — мы с радостью отдадим вам! — стремительно поднялся Шадурский.
— Я не желаю, чтобы вы мне отдавали: я и сам возьму то, что мне следует! — отрицательно покачал головой Осип Захарович. — Поправиться… отсрочить… Понимаете ли, чего вы от меня требуете ныне, ваше сиятельство? Вы желаете, чтобы я отказался от своего сердца-с! Да ведь я для моего сердца все, понимаете ли, все забыл, всем пренебрег в моей жизни, всем пожертвовал для моей мысли. Я не ел, не пил, в холоду весь век зябнул, я у нищих гроши из кармана воровал, двурушничал по папертям, а вы хотите, чтобы я вам простил, чтобы я от самого себя отрекся!
Он встал со своего места и в волнении прошелся по комнате.