— Лука Лукич — моей матери сын — нониче гуляет! Знай, мол, нас народ до самых трухмальных ворот! — кричал он, вскарабкавшись на стол и кидая оттуда новую горсть в самую середину свалки. — Потому мы нониче и в Италии, и далее, и в Париже, и ближе бывали!
— Пойдем теперь отсюда… спать пойдем, — едва переводя дух, сказала Чуха, вернувшись к Маше, которая все это время, слыша визг и гвалт, наполнявший большую залу, не смела подняться с места и только все пуще робела, тщетно отыскивая глазами свою старуху.
XXVI
МАЛИННИКСКИЙ САМОСУД
— Гей, ребята!.. Мазурик!.. Мазурика поймали! мазурика! Держи его, держи-и! — раздались вдруг в эту самую минуту несколько громких голосов в большой зале, и в комнату вбежал растерянный и бледный с перепугу молодой человек, за которым гнался малинникский хлебный маркитант и несколько личностей, ошалелых от пьяного разгула.
Маша глянула на вбежавшего и сразу узнала его.
То был Вересов.
Но из этой комнаты ему уже больше некуда было бежать; тут же его и схватили.
— Ах ты, мазурик! — вопил маркитант, хватив одной рукой за ворот Вересова и в то же время не выпуская из другой свою булочную корзину: — Ах ты, воришка!.. Гляди-кось, почтенные, булку у меня стянул!.. Я только что отвернулся, а он и стянул! Ах ты…
И полился целый мутный поток бранных восклицаний и бесконечные повторения о булке.
У Вересова действительно из-за пазухи торчала краюшка белого хлеба, которую он прикрывал рукой, не то бы в намерении припрятать, не то готовясь защищать ее, буде отнимать начнут. Сам же вконец потерялся и бессмысленно глядел на всех беглым, испуганным взором.
— Мазурика, мазурика поймали! — пошел быстрый говор по всей малинникской толпе, которая с этим известием по большей части хлынула в желтую комнату, где маркитант со своими охочими приспешниками, вопя о булке, держал Вересова, который, впрочем, и не думал вырываться от них.
Маша решилась ждать, чем это кончится: она чуяла, что ему грозит что-то нехорошее.
— Надо его выручить… Надо его выручить! — быстро шепнула она Чухе и, схватив ее под руку, старалась протискаться поближе к Вересову; но сделать это было несколько мудрено за плотно скучившейся и все более прибывающей толпой. Однако же девушка не теряла надежды и решительно, хотя и понемногу, грудью и плечом подавалась вперед.
— Мазурика поймали?.. Где он? Где? Значит, эфтот соколик? Покажите вы мне его! — говорил Лука Летучий с развалистой и гордо-самодовольной важностью, входя вслед за другими.
— Здесь, батюшка Лука Лукич!.. Здеся-тки! Вот он! — вопил маркитант. — Обокрал меня!.. Теперича — штука ли! — кажинная булка ведь не даром достается, кажинная трешку[459], значит, стоит, а он, подлец, на-кось тебе!.. А?.. Ах ты…
— Ошмалаш ему, ошмалаш[460]! Обыскать его, коли он мазурик! Надо во всем пункту эту самую соблюсти, чтобы, значит, было оно по закону… Без закону ни-ни! — авторитетно подал свой голос Летучий.
И едва успел он подать свой голос, как уже два человека из его же шайки с необыкновенной ловкостью и сноровкой принялись шарить по карманам Вересова и ощупывать всего, с головы до ног. Прежде всего была торжественно вынута из-за пазухи его трехкопеечная булка.
— Ге-ге-е! Вот оно что! — смеховным ревом пронеслось по толпе.
Затем один из обыскивавших вынул из кармана старый, потертый и замасленный бумажник.
— Эй, вы! Публика почтенная! Чей лопатошник[461]? Не признает ли кто? Может, тоже стыренное[462], — воскликнул нашедший, высоко во всевидение подняв над головой бумажник.
— Ахти! Да никак, брат, мой! Ну, так и есть: у меня подтырил! — вмешался, пробравшись сквозь толпу, какой-то человеченко, с виду прямой жорж, и, пошарив для пущего удостоверения в карманах и за голенищем, принялся разглядывать находку.
— Мой, мой! Вот и наши ребята сичас признают, что мой, — говорил он, развертывая бумажник, и вдруг скорчил притворно испуганную рожу.