Вот втолкнули в сибирку совсем пьяного человека: ни ног не волочит, ни языком не шевелит. Но чуть захлопнулась дверь, чуть удалились полицейские, пьяный человек вскакивает на ноги как ни в чем не бывало и, совершенно трезвый, пробирается по комнате, все наклоняясь и ища кого-то. Вот отыскал спящего мальчонку, лег с ним рядом и разбудил.
— Что, брат, обмишулился? Потеешь[466]?! — с укоризной и сочувствием шепчет он мальчонке.
Тот кручинно и досадливо чешет за ухом.
— Яман[467] твое дело, — продолжает мнимо пьяный, — на духу у кармана, поди-кось, все, как было, вызвонил[468]?
— Вызвонил, — со вздохом подтверждает малый.
— Ну, вот то-то и есть, неумелыш ты эдакий! Записали, стало быть, в акт. Как записали, не помнишь?
— Да так и так, что в церкви, мол, бымши, руку запустил в карман к тому-то черту — сам же ты мне показал его! — а что черт поймал за руку: с платком поймал. Так и записали.
— А ты сознался?
— А я сознался.
— Дура!.. Ну, да ништо! Завтра, как поведут к ключарю1, смотри — говори, что и знать, мол, ничего не знаю, что стоял да молился, а он вдруг за руку, мол, ухватил меня, а что в акте карман записал, того не знаю и мне читано не было — мало ль чего там не пропишут; а станут спрашивать, бываешь ли на духу да у причастия, говори: бываю, мол, каждогодне; годов тебе — шестнадцать; работать ходишь поденно на голланску биржу. Главное стой на том, что про кражу знать ничего не знаю, ведать не ведаю — и баста! На том тебя и отпустят.
И, сговорившись таким образом, учитель укладывается спать с учеником, чтобы наутро опять повторить ему все свои наставления[469].
Вересов, кое-как утолив свой голод краюхой хлеба, с жадностью напился воды из общего ушата и, полный тяжелой усталости и изнеможения, повалился на пол, где, невзирая на мириады жалящих насекомых, заснул как убитый, радуясь возможности спать не в холодной барке и со сладкой надеждой на новое переселение в одну из татебных камер Литовского замка.
XXVIII
НОВАЯ ВСТРЕЧА С ОТЦОМ
Утром, когда наконец дошла до него очередь предстать для спроса и разбора пред светлые очи частного пристава, он чистосердечно объяснил свое печальное положение и просил препроводить его в следственное отделение, где надеялся вымолить себе отправку в тюрьму.
Следователь крайне изумился, выслушав его просьбу.
— Нет, обратно в тюрьму я вас не отправлю, — возразил он ему с улыбкой, — а пойдемте-ка лучше ко мне на квартиру: мне надо с вами переговорить о весьма важном деле.
И он прошел с ним по коридору в свою квартиру, помещавшуюся тут же.
— Ваш отец убедился наконец в вашей невинности. Вот прочтите это, — сказал ему следователь и подал письмо Морденки.
Вересов сразу узнал руку старика, пробежал его строки — и глазам своим не поверил. Со вниманием, вдумчиво прочел еще раз — и пришел в величайшее изумление! Как! Этот человек, который несколько дней тому назад отказался взять его на свое поручительство, который сожалел, что сын его, в сущности, оказывается невинен, который еще не далее как вчерашним утром так бессердечно, с такой черствой сухостью отвернулся и прошел мимо него в церкви, теперь вдруг почувствовал невиновность своего сына и так тоскливо просит в письме увидеть его! Что все это значит? Как и чем объяснить столь внезапную перемену? Вересову все это казалось похожим на какую-то странную грезу.
— Я сам только сейчас получил это письмо — женщина принесла его, — пояснил ему следователь. — Отправляйтесь теперь прямо к старику, — прибавил он. — Вы видите, как он торопится увидеть вас. Скажите ему, что под вечер я буду у него сегодня же непременно.
Вересов отправился, не будучи в силах вполне уяснить себе перемену в чувствах отца. Теперь, более чем когда-либо, он не питал к этому человеку ни малейшей злобы, хотя и много поводов представлялось бы для нее в течение его жизни. Единственное чувство, которое жило в душе Ивана Вересова к его отцу, было грустное и горькое сознание, что отец жестоко не прав перед ним; но теперь даже и оно исчезло: одно лишь доброе желание старика видеть его, заочно протянутая ему рука, сознание близости конечного часа — все это вполне уже примирило с ним незлобивую добрую душу забитого и настрадавшегося молодого человека. Он торопился теперь к отцу с тем христианским, бескорыстным чувством, которое спешит на призыв заклятого врага, чтобы принести ему полное прощение и забвение всех обид перед его смертным часом, а этого человека мог ли он назвать заклятым врагом своим, чувствуя в нем все-таки своего отца, и особенно после того, как тот первый заочно протягивает ему руку примирения?