«Это он! — мгновенно сверкнуло в ее сознании при первом взгляде на непокрытое еще кисеей лицо покойника. — Он умер, значит, есть надежда: иск приостановится». И нельзя сказать, чтобы эта сверкнувшая мысль была для нее неприятна. Но, успокоившись в главной своей заботе, княгиня все еще оставалась в тяжкой нерешительности: «Уйти ли тотчас или остаться немного?.. Уйти — неловко… Здесь все же есть люди, надобно остаться».
Перед ней лежал труп человека, бывшего когда-то ей очень близким: она все же, насколько могла и умела, любила его, и он ее любил когда-то. Он даже в то время был ведь единственным существом, оказавшим ей, оскорбленной и покинутой мужем, свое простое, искреннее сочувствие. Княгиня вспомнила это. Плавно шурша и свистя шлейфом своего шелкового платья, ступила она вперед несколько шагов, тихо опустилась перед катафалком на колени и, поклонясь до земли, около минуты оставалась неподвижной в этом склоненном положении.
Бог весть, что в эти мгновения творилось в душе княгини; но когда поднялась она с колен, троекратно осеняя себя благоговейно медленным крестным знамением, на длинных ресницах ее томных и когда-то столь божественно прекрасных глаз двумя жемчужинами дрожали две крупные слезинки.
Были ль то слезы о своем прошлом или слезы сожаления об этом некогда любимом человеке; сказалось ли в них раскаяние во многом или материнская дума о сыне — тайном сыне ее и этого покойника, отверженном, затерянном для нее и даже давно позабытом? Бог весть. Но только эти две слезинки сказали собой, что в данную минуту княгиня искренно чувствовала себя и действительно была женщиной — и только женщиной.
Она иногда могла еще быть ею на мгновения, но — только на мгновения, и то лишь под сильным влиянием какого-нибудь неисковерканного, хорошего чувства человеческого.
Вересова очнуло из его забытья это внезапное, странное появление совсем незнакомой ему женщины: оно изумило его и прервало длинную нить кручинных мыслей и того чувства, знакомого лишь со вчерашнего дня, которое так много жаждало близкой и родственно сочувствующей души среди вновь обуявшего неисходного одиночества пустоты и холода. Вместе с изумлением, не успев еще ничего сообразить и не умея дать себе отчета, что это за особа и зачем она здесь, молодой человек почувствовал даже какое-то внутреннее беспокойное волнение. Он поднялся со стула и, недоумевая, неподвижно и выжидательно следил глазами за каждым движением этой женщины, которая меж тем, тихо и грустно вздохнув из глубины души, отерла тончайшим и слегка ароматным батистом свои слезы и оглянулась вокруг себя в несколько смущенном затруднении, словно бы искала какого-нибудь исхода из своего положения после молитвы над гробом в совершенно новом и незнакомом для нее месте.
Вересов приблизился к ней почтительно и тихо, но с невольным выражением вопроса в лице.
— Когда он умер? — почти шепотом обратилась к нему Татьяна Львовна.
— Вчера на рассвете, около пятого часа, — столь же тихо ответил молодой человек. — Вы, вероятно, знали покойного? — прибавил он после колебательной минуты молчания.
— Да, я его хорошо знала… когда-то… — тяжело и грустно вздохнула она.
— Извините… Позвольте узнать, с кем я имею честь… — отчасти смущенно пробормотал Вересов, почтительно склоняя корпус.
— Княгиня Шадурская, — было ему спокойным и тихим ответом.
Он слегка вздрогнул и выпрямился, глянув на нее холодно-удивленным и пристальным взглядом, который снова привел ее в смущение.
— Княгиня Шадурская?! — медленно и едва внятно проговорил он.
Та подтвердила легким склонением головы и, в свою очередь пристально, хотя и смущенно взглянув на молодого человека, спросила:
— А вы?
— Я — я сын покойного.
Княгиня глянула еще пристальней и с оттенком какой-то внутренней тревоги.
— Ваше имя? — быстро прошептала она.
— Иван Вересов… Я его сын… побочный, — с некоторым затруднением, но, впрочем, достаточно твердо ответил он и не без внутреннего удивления заметил в тот же миг, как лицо княгини вдруг озарилось каким-то необыкновенным выражением: тут, казалось ему, скрестились между собой и изумление, и испуг, и радость, и даже что-то теплое, какая-то необъяснимая нежность.
Она все так же пристально продолжала вглядываться в его черты.
— А ваша… ваша… мать?.. Разве вы не знаете ее? — чуть слышно и даже с каким-то трепетным замиранием в голосе спросила княгиня, спустя минуту первого волнения и тревоги.