Маша не могла равнодушно переносить эту сцену. Крик ребенка и вид измучившейся девочки томили ей душу. Она взяла у нее дитя к себе на руки и стала баюкать его.
Девочка, воспользовавшись этим маленьким одолжением, тотчас же дала стрекача на улицу: ее тоже одолевало понятное желание заработать лишний христарадный грош, на который можно купить несколько паточных леденцов в мелочной лавочке. Дитя, без сорочки и пеленок, было голяком завернуто в какое-то грязное, дырявое лохмотье, из которого клоками торчала слежавшаяся вата.
— Экий несчастный ребенок! — с участием и как-то жутко проговорила Маша, глядя на малютку. Она безуспешно укачивала его на руках: ребенок стонал и не брал соски.
— Бывает и хуже, — заметила Чуха тоном, по видимому равнодушным; но чуткое сердце молодой девушки подметило в нем, что это было равнодушие глубокого и притом застарелого отчаяния. Она с удивлением вопросительно взглянула на старуху.
— Да, бывает и хуже, — повторила та, как-то сдержанно вздохнувши из глубины души и безразлично отведя взор куда-то в сторону.
— То есть как же это?.. Хуже-то уж едва ли: нищета и болезнь… И сказать-то он не может, что у него болит, — заметила Маша.
— Ты, милая, спрашиваешь, как это хуже? — возразила Чуха, с желчно-грустной улыбкой. — У этого все-таки есть отец да сестренка: доглядят, когда надобно, а есть, у которых ни отца, ни матери, ни доброго человека… Растет себе, как былина на битой дороге… Есть такие, что ни в жизнь не увидят и не узнают отца с матерью. Этим-то хуже.
Маша немножко раздумалась над словами старухи.
— Я сама из таких, — проговорила наконец она тихо и как бы сама с собой. — Только меня-то добрые люди подняли на ноги, а отца с матерью тоже не знавала.
Чуха поглядела на нее с пристальным вниманием.
— Да ты из каких? — спросила она.
— А право, и сама не знаю! — пожала плечами девушка. — По паспорту — из здешних мещан.
— Да взглянуть-то на тебя, ты, кажись, не похожа, чтобы из грубой работы? — заметила старуха, окинув ее новым взглядом, которым она делала как бы проверку для подтверждения себе своего мнения.
Маша в ответ на это только улыбнулась несколько странным, загадочным образом.
— Нет, в самом деле, мне так кажется, — проговорила Чуха.
— А мне кажется, что ты не совсем-то похожа на здешних, — в свою очередь заметила ей девушка. — Ей-богу, правда! — подтвердила она с доверчиво-открытой искренностью. — Мне вот тоже кажется, что ты и сама… не простая.
— Хм… может быть… — ответила старуха с точно такой же странной, загадочной улыбкой. — Здесь ведь всякие есть между нашей сестрой. Да я не про то говорю, кто из дворян, кто из мещан, а взглянуть, например, на тебя, так видно, что живала ты хорошей жизнью, иных людей видала… Это уж всегда на человеке след какой-то остается — его не скроешь.
— Видала я всяких! — горько вздохнула Маша. — Были на моем веку и хорошие, честные люди, а были такие, с которыми… не приведи Бог никому столкнуться в жизни.
Слово за словом, разговор тянулся в этом направлении и все становился теплее да откровеннее. Душа молодой девушки слишком была переполнена всяким горем, и это горе она поневоле принуждена была до сих пор глухо таить в себе, не имея близкого, сочувственного сердца, перед которым могла бы открыть все, что так давило и глодало ее, и тем хотя несколько облегчить себя. Сердце ее было слишком молодо и натура слишком нежна для того, чтобы могла она удовлетвориться страданием скрытым, молчаливым и гордым этою молчаливостью. Ей хотелось облегчения, хотелось доброго участия и поддержки. Их искала ее душа инстинктивно, потому что в этом облегчении и поддержке она обрела бы себе хоть немного новых сил и твердости для дальнейшего существования, подернутого для нее такой черной непроницаемостью. И теперь эта отрадная минута наступила.
В Чухе она с первого почти мгновения сердцем учуяла хорошего, доброго и честного человека. С этой женщиной, казалось ей, можно говорить по душе: она не продаст, не насмеется, не оттолкнет тебя, она поймет все твое горе, поймет, быть может, по собственному опыту. И Маша мало-помалу рассказала ей свою жизнь в Колтовской у Поветиных, с ее светлыми воспоминаниями; рассказала то странное и непонятное ей самой участие в ее судьбе, которое принимала загадочная генеральша фон Шпильце; откровенно передала, как гнусно, каким подлым обманом распорядилась она ее неопытностью, как бросила ее в руки любовника и как, наконец, поступил с нею этот любовник. В голосе ее дрожали слезы и негодование. Чуха слушала с возрастающим вниманием и участием.