Наконец пепельная дама не выдержала и подозвала к себе молодого человека.
— Вольдемар, ты забываешь наш разговор, — сказала она ему тихо, весьма близко подвинувшись к его лицу.
— Какой это, maman[114]? — спросил он небрежно.
— Наши планы…
— Но ведь это скучно!
— То от тебя никогда не уйдет, а тут — состояние… Ты забываешь…
— Brigadier, vous avez raison![115] — шутливо ответил он, целуя ее руку, и уселся на прежнее место, затем чтобы снова не обращать почти никакого внимания на смуглую девицу.
— Господа, мы у пристани — конец игре! — сказала красивая дама своим обязательным старцам, захлопывая пружину дорожной сумки.
— Игре, но не знакомству, баронесса? — заметил гамен и вставил стеклышко.
— Так не забудьте же имя… генеральша фон Шпильце, — весьма тихо сказала княгиня рыжему джентльмену, выходя с помощью его из вагона.
Тот ответил молчаливым, но многозначительным пожатием руки.
На платформе все это маленькое общество, перезнакомившееся между собой за границей и еще теснее сплоченное теперь путешествием, весьма дружески продолжало болтовню и прощание, в ожидании своих людей и экипажей. Наконец кавалер Станислава вместе с некрасивой девицей сели в щегольскую двухместную карету, запряженную кровными рысаками; в столь же щегольской коляске поместились гамен с пепельной дамой и молодым человеком, а рыжебородый джентльмен и баронесса — в наемном экипаже и со всеми чемоданами отправились вдвоем в отель Демута.
— Ну, как твои дела? — спросил он ее в карете.
— Успешны; девятьсот тридцать в выигрыше да впереди тысяча шансов: трем дуракам головы вскружила. А ты как?
— Так же, как и ты… Вообще, петербургский сезон, кажется, обещает… У тебя не бьется сердце? Нисколько?
— Да чего ж ему биться? — удивилась она.
— Как! а воспоминания?.. Тогда и теперь — Боже мой, какая разница!
Баронесса опять улыбнулась своею презрительною мимикой и ничего более не ответила.
Кажется, не для чего прибавлять, что рыжебородый джентльмен, которого баронесса фон Деринг называла своим братом, был Ян Владислав Карозич, как значилось в отметке полицейской газеты. В кавалере Станислава и его некрасивой спутнице тоже нетрудно узнать коллежского советника Давыда Георгиевича Шиншеева с дочерью Дарьей Давыдовной. Зато редко бы кто, после двадцатилетнего расстояния, решился признать в расслабленном гамене, в этом полушуте гороховом, страдающем размягчением мозга, прежнего гордого Чайльд-Гарольда и великосветского льва — князя Дмитрия Платоновича Шадурского.
Sic transit gloria mundi…[116]
II
СТАРЫЙ ДРУГ — ЛУЧШЕ НОВЫХ ДВУХ
На другой день, утром часов около одиннадцати, Карозич спустился из своего номера в общую залу — пробежать свежие новости. Едва отыскал он в куче русских и иностранных газет «Indеpendance Belge», как к нему очень учтиво подошел неизвестный, но весьма изящно одетый господин, с висками и черненькой бородкой à lа Napoleon III[117], и с предупредительной галантной вежливостью спросил по-французски, с несколько еврейским акцентом:
— Вы приезжий иностранец?
— Так точно. Я поляк… А вам что угодно?
— Я комиссионер, к вашим услугам… Если вам нужно в сенат или другое присутственное место, на биржу, к банкирам, осмотреть ли город и достопримечательности, указать на магазины, сделку промышленную устроить, свести с каким-нибудь человеком — одним словом, все, что касается до петербургской жизни и потребностей, — я ваш покорнейший слуга, можете пользоваться моей специальной опытностью. Я в этот час утра постоянно пью здесь мой кофе.
Комиссионер проговорил все это быстро, но необыкновенно плавно, отчетливо, сознавая собственное достоинство, и с последним словом своего монолога выжидательно поклонился.
— Очень рад, — ответил Карозич, — мне нужно будет узнать один адрес.
— Адрес? и это могу! — подхватил комиссионер. — Мне почти все дома в Петербурге и все адресы сколько-нибудь замечательных лиц вполне известны.