Четыре свидетеля, между которыми находились и две незнакомые Шадурскому личности, расписались в книге.
Больную, окончательно слабую женщину осторожно подняли с постели и, обложив подушками, усадили в высокое кресло.
Старый князь стал подле нее с правой стороны — и начался обряд венчания.
Очень естественное и понятное любопытство подстрекало жениха заглянуть в лицо невесты, но голова ее все время была так низко и бессильно опущена на грудь, что ему удалось только подметить, будто новая его супруга, кажись, стара и почти безобразна.
«Впрочем, быть может, это от болезни», — подумал гамен и затем, вполне безучастно, почти машинально, без малейшей мысли, без малейшего чувства относился ко всему дальнейшему обряду. Голову его вдруг посетил наплыв такой ко всему равнодушной, безразличной пустоты, что князь почти не понимал, что именно с ним и вокруг него совершается. По крайней мере он не старался дать себе в этом ни малейшего отчета и только желал, как бы все поскорее кончилось, чтобы поскорее уехать к баронессе.
Священник, сняв ризу, обернулся к повенчанным и тихо сказал:
— Поздравляю. Слыхал, что детки есть? — обратился он уже в частности к обвенчанному Шадурскому.
— Да, есть, — коротко ответил смешавшийся князь.
— Для детей-то и женились, чтобы имя дать, — в полушепоте пояснил батюшке Сергей Антонович.
— Что ж, дело похвальное… похвальное!.. Доброе дело никогда не поздно, — вздохнул батюшка и, пожелав князю всякого благополучия, скромно откланялся и удалился вместе с причетником.
Новобрачную с той же осторожностью опять перенесли в постель и покрыли одеялом.
— Ну, теперь нам здесь больше нечего делать, — нагнулся граф к уху Шадурского и тихо вышел с ним из комнаты.
XXXVII
ВСЕ, ЧТО НАКИПЕЛО В ДВАДЦАТЬ ТРИ ГОДА
На другой день после своей странной свадьбы князь Шадурский сидел за туалетным столом, в отличнейшем расположении духа. Он только что получил от баронессы фон Деринг раздушенную записочку, в которой та приказывала ему немедленно приехать, потому что ей без него скучно. Князь успел уже выполоскать рот и вставить четыре великолепных поддельных зуба. Домашний куафер подвил ему скудные остатки волос. Достаточное количество пудры и легкий румянец лежали уже на княжеской физиономии, и брови, из которых только что был выдернут седой и как-то вкось торчащий волосок, отлично подвелись в струнку, скрепленные особого рода краскою, которую создало, именно ради этой потребы, остроумие парижских куаферов.
Часовая стрелка показывала четверть второго. Князь был почти уже готов, то есть достаточно сфабрикован и раскрашен. Он размышлял теперь над предметом весьма важного и глубокомысленного свойства: ум его работал над решением вопроса, какого бы цвета лучше выбрать себе галстух, причем его сиятельство успел сменить их штуки четыре, не будучи ни одним доволен. Вдруг в уборную его явился лакей с видом крайне растерянным и с выражением полнейшего недоумения на своей барско-лакейской физиономии.
Князь увидел его в зеркале и, не оборачивая к нему головы, а только глядя на отражение его фигуры, нетерпеливо спросил, с оттенком нервного раздражения в голосе:
— Зачем ты, братец, приходишь, когда тебя не спрашивают? Что тебе тут надобно?
Его сиятельство не терпел, чтобы кто-нибудь, кроме камердинера, присутствовал при его туалете и становился, таким образом, свидетелем реставраций.
— Ваше сиятельство… — смущенно доложил почтительный лакей, — вас изволит спрашивать… дама.
— Дама? Какая дама?.. Кто? от кого?.. зачем?..
Лакей затруднительно отмалчивался.
— Какая дама, я тебя спрашиваю? Ты узнал ее имя?
— Так точно, ваше сиятельство.
— Так что же ты молчишь?
— Швейцар сказывал доложить вашему сиятельству, что вас изволит спрашивать… княгиня Шадурская.
Положение князя в эту минуту только и можно сравнить с таким эксцентричным казусом, как если бы вдруг на человека совсем неожиданно и моментально нахлопнули большой и темный колпак, вроде того, как мы накрываем горящую свечу медным гасильником. Он так и остался на месте, пришибленный, озадаченный и, подобно свече, погашенный неожиданными словами собственного лакея. В голове его вертелись, кружились и смутно мелькали какие-то жуткие мысли, относившиеся к этому обстоятельству.
«Княгиня Шадурская?.. Кто такая княгиня Шадурская?.. Свадьба… умирающая женщина… Кто такая эта умирающая женщина?.. Безобразная, старая… Женат… сам не знаю на ком… Вчера умирающая, сегодня вдруг здесь… Что это такое?.. Боже мой, что это такое?.. Что со мной делается?.. Не понимаю, ровно ничего не понимаю!!»