Луч надежды снова пробился в омраченную душу Анны. Она с жадным вниманием прислушивалась к словам Амалии Потаповны.
— Кто это знает? Где эта особа? Говорите скорее! — нетерпеливо перебила она генеральшу. — Если вы знаете, зачем же вы не говорили мне раньше? К чему вы отнекивались?
— Bitte, nur kein Verhör, Madame, nur kein Verhör![551] — заметила генеральша, с соблюдением полного достоинства своей личности. — Если я говору, alors… das ist richtig[552]. Хотийт — вэрьте, хотийт — ньет!
— Бога ради! — порывисто заговорила Анна. — Я всем пожертвую, я отдам все, что могу, только найдите вы мне ее.
– Çа dеpend, madame, ça dеpend… от эта Person. Elle vous offrira avec grand plaisir en cette affaire[553], если вы заплатит ей гароши деньга.
— Вы не лжете? — серьезно спросил ее Каллаш.
— Sans grossièretе, monsieur! Sie vergessen, dass ich eine Dame bin[554], — гордо оскорбилась Амалия Потаповна, — я завсегда говорийт правда, je ne suis pas une menteuse, monsieur! Jamais, jamais de ma vie![555]
— Ну хорошо, — перебил ее Каллаш, — тысяча извинений, тысяча извинений вам, только поскорее к делу! Вы можете определить сумму, какую нужно будет дать этой особе?
— Tausend Rubel[556], — довольно быстро и самым определенным образом положила фон Шпильце.
— Хм… Это похоже немножко на грабеж, — с усмешкой проворчал себе под нос венгерский граф и настоятельным, почти повелевающим тоном обратился к Шадурскому, который чуть не совсем ошалел от такого странного сцепления всех этих обстоятельств, разыгравшихся над ним в течение двух-трех суток.
— Вы слышали, князь, слова генеральши? Вы поняли их?
Гамен утвердительно кивнул головою.
— Стало быть, вы заплатите ей требуемые деньги. Потрудитесь приготовить их.
— Ich glaube doch, das ist eher die Sache dieser Dame[557], — жестом руки указала фон Шпильце на Анну, как бы вступясь за своего старинного приятеля.
— Ну, я полагаю, вам все равно, с кого бы ни получать деньги, лишь бы только получать их, — сухо и безапелляционно возразил ей Каллаш, который, надо отдать ему справедливость, отменно понимал, с кем имеет дело, ибо для ее превосходительства вся суть действительно заключалась только в том, чтобы каким ни на есть путем зашибить лишнюю деньгу, ради которой исключительно и работала она на многообразных и многотрудных поприщах своего житейского коловращения.
— Ну? Eh bien, cela m’est еgal![558] — бесцеремонно, с совсем уже открытой наглостью порешила она, махнув рукою. — Если ви хотийт, вот мои кондиции! Ich habe schon gesagt[559].
— Итак, князь, потрудитесь приготовить тысячу рублей, чтобы не оттягивать надолго этого дела, — снова обратился Чечевинский к гамену. — Вы, мадам Шпильце, к какому времени можете устроить это? Срок, по возможности, назначайте нам короче.
— М-м… Дня два, — помяла губами генеральша. — А впрочем, jе vous donnerai ma rеponse peut être aujourd’hui[560]; я буду прислать до вас эту Person.
— Стало быть, князь, вы потрудитесь распорядиться, чтобы к сегодняшнему вечеру были готовы деньги, непременно к сегодняшнему! — порешил Николай Чечевинский, и вскоре затем все трое удалились, вполне обнадеженные Амалией Потаповной.
Ни Каллаш с нею, ни она с ним взаимно не церемонились: оба вполне знали один другого, что такое каждый из них, и оба могли отлично разуметь друг друга. А из этого разумения, вследствие многократных житейских опытов, само собою вытекало и последующее, которое заключалось в том, что в межобоюдных сношениях с людьми подобного закала откровенная, циничная наглость скорее и ближе всего приводит к положительным результатам.
XXXIX
ПОСЛЕДНЕЕ БРЕВНО ДОЛОЙ С ДОРОГИ
В тот же день вечером, часу в двенадцатом, у дверей графа Каллаша раздался робкий звонок.
— Вас спрашивает та женщина, которую вы видели у генеральши фон Шпильце, — доложил ему камердинер.
— Ага! Наконец-то! — вскочил с места Каллаш. — Зовите ее сюда! Зовите скорее!
Анна в нетерпении пошла к ней навстречу.
Вошла Сашенька-матушка, с обычною своею неконфузностью, и подала Чечевинскому свернутую записочку Амалии Потаповны, в которой та извещала на сквернейшем и ломаном французском диалекте, что буде графу, вместе с князем Шадурским, угодно заплатить подательнице этого письма условленное вознаграждение, то подательница немедленно же может указать местопребывание отыскиваемой девушки.
Граф велел Пахомовне дожидаться и немедленно поскакал к Шадурскому.