- Антонида предсказала... хм... и опять-таки Фомушка! - помыслил вслух сам с собою Отлукавский. - А где же этот Фомушка? Не видать его что-то...
- С вечера ушел куда-то, и не бывал еще доселе...
- Хм... Так с вечера, говорите вы?.. А образ-то в ночь явился?
- В ночь, батюшка, в ночь! И в таком месте, где рука человеческая...
- Знаю, знаю, матушка! Но не в том это дело. А вот желательно бы на образ-то взглянуть. Позвольте показать мне его.
Повели наверх отца Иринарха, куда протянулась за ним и длинная вереница прибывших знакомых.
Отец Герундиев тоже поднялся вместе с другими.
- Так это-то он и есть? - проговорил Иринарх, рассматривая стоявший в киоте образ. - Ох, да какой же темный!
- Древность, батюшка, древность! - заметил Савелий Никанорович.
- А может, и копоть, ваше превосходительство, может, и копоть, - развел руками Отлукавский.
- Какая же копоть? Это видно, что древность, - возразил ему Герундиев, с оттенком несколько злобного неудовольствия на его сомнение.
- Древность? А вот мы это сейчас поглядим!
Макрида стояла вся бледная, с некоторым беспокойством в блуждающем взоре, и старалась прятаться за спины многочисленных свидетелей.
- Позвольте попросить у вас чистое полотенце да тепленькой водицы немножко, - обратился Иринарх к хозяйке. - Да не беспокойтесь сами, ваше превосходительство! Пускай вот... хоть Макрида сбегает - она ведь у вас свой человек в доме.
Макрида спустилась вниз, и вместе с ней, по усердию своему, за тем же делом сбежала и сморщенная горничная.
Принесли отцу Иринарху и полотенечко и водички. Макрида перед ним держала в руках и то и другое. Стал он тереть мокрым кончиком с одного края иконы, и этот край понемногу начал светлеть, обозначая блестящий золотом фон, а на полотенце обильно насела вдруг черная грязь.
И полотенце и образ отец Иринарх с некоторой торжественностью показал отцу Иоанну и всем присутствующим.
- Докладывал вам, что не древность, а копоть - копоть и есть! А образок-то, как видно, новенький.
Это было первое, но еще маленькое разочарование для созерцателей явленного чуда.
Отец Иринарх самолично направился к киоту и поставил икону на ее место.
- А это, матушка, что за баночка у вас тут поставлена?
- Ах, это тьма - нам Фомушка подарил... спасибо ему, голубчику!
- Тьма-а?.. Какая тьма? Где это тьма-то?
- А тут же вот в киоте хранится.
Отец Иринарх мельком поглядел на Евдокию Петровну взором того внутреннего беспокойства, которым смотрят на людей, впервые оказывающих признаки умственного расстройства.
- То есть, позвольте... Этого я, признаться сказать... извините, ваше превосходительство! - не совсем-то понимаю: как это тьму подарил?.. Какая же это тьма?
- Египетская, - подсказала сморщенная девица вместо своей барыни, которая молча глядела на Иринарха, будучи приведена его скептическими словами в некоторое недоумение относительно Фомушкиной непогрешимости. Но покамест она еще не могла взять в толк, чего это хочет от нее отец Иринарх и чего он так добивается...
- Что такое?.. Тьма египетская?.. Да где ж она? Покажите мне ее! настаивал меж тем священник, обращаясь то к хозяину с хозяйкой, то к горничной-девице и ко всем присутствовавшим, между которыми были и поумнее; им точно так же показалось довольно странным курьезное открытие египетской тьмы.
Горничная, в ответ отцу Иринарху, указала на склянку с черною маслянистою массой.
Тот изъявил намерение немедленно вскрыть ее и поглядеть, что там такое.
- Батюшка!.. Бога ради!.. Нет, нет, не открывайте! - стремительно приступила к нему Евдокия Петровна.
- Отчего же так?..
- Невозможно!.. Невозможно!.. Он запретил! И прикасаться запретил!
- Кто это он? Все Фомушка же блаженный?
- Он, он запретил строго-настрого! Оставьте уж лучше, оставьте!
- Нет, уж позвольте полюбопытствовать, матушка!
- Да, говорю же вам, невозможно!
- Напротив, весьма легко. Отчего невозможно?
- Расточится!
- Что расточится?
- Тьма! Сейчас же расточится; только открыть сосуд - она и расточится по всей земле, и все тогда будем во тьме ходящими - так и он нам наказывал!
- Не тогда, а ныне, матушка, - извините меня, - во тьме вы ходите! наставительным пастырским тоном возразил ей отец Иринарх. - И от всего сердца моего желаю, - продолжал он, вскрывая банку, - чтобы поскорее озарил вас свет истины. Извольте, матушка, ваша тьма не расточается... Видите? А меж тем откупорена - и не расточается!
Отец Иринарх, вертя в руках Соломонов сосуд, показывал его всем присутствующим.
- Что ж это такое?.. Боже мой, что ж это такое? - в недоумелом смятенье шептала, опустя руки, пораженная старушка. - Не расточается... И в самом деле, не расточается... Что же это такое?
- А то, что ваш Фомка - мошенник...
- Господи помилуй! Да что вы говорите, отец Иринарх?.. Мошенник... тьма - не тьма... Да что ж оно такое, наконец?
- Оно-то?
Отец Иринарх поднес откупоренную склянку к кончику носа.
- Вакса-с, ваше превосходительство, вакса! Очень доброкачественная и должно полагать по запаху и глянцевитости - брюлевского производства.
Едва ли бы какое-нибудь действительно сверхъестественное явление могло произвести на добрых птиц такое сильное впечатление, как это простое слово "вакса", сказанное отцом Иринархом с такой самоуверенностью, которая не допускала ни малейшей ошибки. Оно в один миг разбило их долгую и глубокую веру в Фомушек, Макридушек и во всю странно-юродствующую братию.
Отец Иринарх не выдержал и засмеялся горьким смехом сожаления, который почему-то не особенно понравился отцу Иоанну, так что тот даже решился заметить, ни к кому, впрочем, не относясь лично со своим замечанием, что все это скорее печально, чем смешно.
- Истинная ваша правда! И чем смешнее, тем печальнее, - отпарировал Отлукавский. - Так это все Фомушкины подарки? И на счет образа он предречение делал?.. Хм!.. А вы, отец Иоанн, не наведя даже самонужнейших справок, уж и в свой приход возжелали поставить его? Жаль, поторопились немного! - саркастически заметил он с ехидственной улыбкой.
Отец Иоанн сильно сконфузился и, ничего не ответя, только развел руками, а сам меж тем исподтишка бросил на Иринарха взор, исполненный непримиримой ненависти: отец Иринарх за одно уж разрушил и его сладкие надежды...
Макрида стояла ни жива ни мертва и вся тряслась, как в лихорадке.
Дело благодаря Отлукавскому приняло оборот очень серьезный.