Шадурский, бледный, как тот полотняный платок, что нервически крутил он между пальцами, сидел, обессиленно погрузясь в свое кресло и не смея поднять глаза на эту женщину, которая из его жертвы стала теперь его судьей и палачом. Он словно выслушивал свой смертный приговор. Но после заключительных слов княгини Анны глаза его медленно поднялись на нее с каким-то пришибленным, униженно молящим выражением, и трепещущими губами смутно прошептал он:
- Это уже слишком... это жестоко...
- Га! Вы опять трусите! - усмехнулась она ему самой сухой, бессердечной улыбкой. - А сделать то, что вы со мною сделали, отнять у матери последнюю радость, последнее утешение ее жизни, украсть мою дочь - это не слишком? Это, по-вашему, не жестоко? Попробуйте-ка у суки отнять ее щенка: она вас цапнет за руку. Ну вот и я вас цапнула! Я долго ждала этого, и наконец дождалась. Вы испугались? Вам больно?.. Ну, что ж, хотите пойдем на сделку! Я вам задам теперь только один вопрос, но уже решительный и последний. Отвечайте мне, не кривя душою: где моя дочь? Если вы не желаете, чтобы я везде и повсюду позорила ваше громкое имя, так вы мне скажите, где она и что с нею. Вы либо отдадите мне ее живую, либо укажете ее могилу. Это для вас единственное средство избавиться от позора. В противном случае сегодня же, через какие-нибудь полчаса я буду валяться пьяная на улице, подле вашего дома. Хотите? Из этого самого окна вы можете увидеть тогда, как княгиня Шадурская, ваша жена, станет потешать толпу своим "развращенным видом" и как заберет ее полиция. Клянусь вам моею дочерью, живою или мертвою, что я не задумаюсь исполнить это! Итак, ваше сиятельство, где моя дочь?
Князь молчал, не подымая глаз.
Анна меж тем ожидала ответа, которым он медлил, и каждая секунда такого молчания отражалась на лице матери - тоской, и страхом, и безнадежностью. В глубине души своей она опасалась, чтобы ответ его не был отрицательным, опасалась того, что он, пожалуй, и сам не знает теперь, где ее дочь.
Оно так и было.
После минуты тяжелой, молчаливой нерешительности, Шадурский, наконец, отрицательно покачал головою и пожал плечами.
- Не знаю... Ничего не могу вам ответить... Мне и самому неизвестно ни где она, ни что с ней, - пробормотал он, все еще не смея поднять свои взоры.
Анну словно ветром слегка шатнуло в сторону, так что она поспешила ухватиться рукою за спинку тяжелого кресла.
Казалось, этими последними словами были убиты и похоронены все ее надежды.
Сизиф с таким неимоверным трудом и усилием докатил свой громадный камень почти уже до самой вершины горы, и камень вдруг, одним мгновением, скатился в пропасть, скатился на самом рубеже полного торжества и спокойного, счастливого отдыха.
На бледную, убитую Анну почти моментально наплыло непросветною тучею безысходно угрюмое отчаяние.
- Но вы ведь должны же знать, как именно распорядились вы с этой девочкой двадцать три года назад? - послышался за нею голос графа Каллаша. Вы должны знать, куда девали ее, в чьи руки была она отдана?
Анна встрепенулась и как будто воскресла. В ее взорах снова загорелись нетерпеливое ожидание и надежда.
- Я сделал все, что мог, по совести! - ответил Шадурский. - Я отдал ее одной моей знакомой, отдал и деньги на ее воспитание, несколько тысяч...
- Назовите имя этой знакомой. Здесь ли она? Жива ли она? - почти перебила его Анна.
- Да, она здесь... Генеральша фон Шпильце.
- Фон Шпильце? - подхватил Каллаш. - Я ее знаю! От нее добьемся толку! Было ли ей известно, что эта девочка - ваша дочь?
- Нет, я это скрыл. Я выдал ее за неизвестного подкидыша.
- И после этого вы ни разу не поинтересовались узнать о судьбе ее?
- Я... я вскоре уехал тогда за границу, на долгое время.
- Ну, а потом, по возвращении?
Князь ничего не ответил.
- То есть, говоря по правде, - продолжал Николай Чечевинский, - вы, отдавая этого ребенка именно в руки известной фон Шпильце, обеспечили его несколькими тысячами, вероятно, затем, чтобы потом уж и не знать и никогда не слыхать о нем ни слова.
- Я считал мою обязанность исполненной, - уклончиво заметил Шадурский.
- Стало быть, мое предположение справедливо?
Тот, вместо словесного ответа, только головою поник, как бы в знак печального, но полного согласия.
- Ну, так вот что, - решительно приступила к нему княгиня Анна, - вы должны сейчас же, вместе с нами, ехать к этой фон Шпильце, и во что бы то ни стало потребуйте от нее отчета. Она должна сказать нам, где моя дочь.
Князь сидел, погруженный в какие-то размышления и ни единым жестом не выразил ни согласия ни отрицания.
- Вы слышали, князь, мое последнее слово? - возвысила голос Анна. Выбирайте между одним из двух: либо я исполню свою угрозу, либо вы поедете со мной и добьетесь положительного ответа. Угодно вам ехать или не угодно?
- Да, да, я поеду, - словно приходя в себя, поспешил ответить Шадурский и торопливо поднялся с места.
XXXVIII
ЧУХА ДОВЕДАЛАСЬ, КТО ЕЕ ДОЧЬ
Достопочтенная генеральша принимала какой-то секретный доклад своей агентши Пряхиной, когда доложили ей, что ее изволят спрашивать старый князь Шадурский и граф Каллаш, и что вместе с ними приехала какая-то старуха.
Генеральша сначала хотела было выслушать доклад Сашеньки-матушки и для этого приказала лакею просить своих посетителей немного обождать; но тотчас же сообразила, что такой экстраординарный визит, вероятно, имеет какую-нибудь важную цель, и потому, прервав доклад Пряхиной и велев ей дожидаться, сама немедленно вышла к посетителям.
Старый гамен все еще был настолько растерян и расстроен, что не знал, как приступить к делу и с чего начать разговор со своей старинной приятельницей.
На подмогу к нему выступил Николай Чечевинский.
- Двадцать три года тому назад, - начал он, по обыкновению на французском языке, ибо в обществе, в качестве истого иностранца, не изъяснялся иначе, - двадцать три года назад князь поручил вам пристроить в надежные руки девочку-подкидыша. Теперь некоторые обстоятельства побуждают его узнать, кому именно была она отдана. Надеюсь, вы можете сообщить это.
Генеральша, по-видимому, никак не ожидала, что совокупный визит этих трех особ сделан ей для того, чтобы предложить подобный вопрос. Но, озадачившись не более как на минутку, она тотчас же совершенно овладела собою и заговорила вполне покойно и самоуверенно.
- Ах, как же, как же! Я помнийт гарашо cette petite fille Maschinka!* Она у меня била в добры руки, in einer guten und frommen Familie**.