- Вы слышали, князь, слова генеральши? Вы поняли их?
Гамен утвердительно кивнул головою.
- Стало быть, вы заплатите ей требуемые деньги. Потрудитесь приготовить их.
- Ich glaube doch, das ist eher die Sache dieser Dame*, - жестом руки указала фон Шпильце на Анну, как бы вступясь за своего старинного приятеля.
______________
* Я думаю, что это скорее дело этой дамы (нем.).
- Ну, я полагаю, вам все равно, с кого бы ни получать деньги, лишь бы только получать их, - сухо и безапелляционно возразил ей Каллаш, который, надо отдать ему справедливость, отменно понимал, с кем имеет дело, ибо для ее превосходительства вся суть, действительно, заключалась только в том, чтобы каким ни на есть путем зашибить лишнюю деньгу, ради которой исключительно и работала она на многообразных и многотрудных поприщах своего житейского коловращения.
- Ну? Eh bien, cela m'est egal!* - бесцеремонно, с совсем уже открытой наглостью порешила она, махнув рукою. - Если ви хотийт, вот мои кондиции! Ich habe schon gesagt**.
______________
* Ну что же, мне это безразлично! (нем.)
** Я уже сказала (нем.).
- Итак, князь, потрудитесь приготовить тысячу рублей, чтобы не оттягивать надолго этого дела, - снова обратился Чечевинский к гамену. - Вы, мадам Шпильце, к какому времени можете устроить это? Срок, по возможности, назначайте нам короче.
- М-м... Дня два, - помяла губами генеральша. - А, впрочем, je vous donnerai ma reponse peut etre aujourd'hui*, я буду прислать до вас эту Person.
______________
* Я дам вам ответ, может быть, сегодня (фр.).
- Стало быть, князь, вы потрудитесь распорядиться, чтобы к сегодняшнему вечеру были готовы деньги, непременно к сегодняшнему! - порешил Николай Чечевинский, и вскоре затем все трое удалились, вполне обнадеженные Амалией Потаповной.
Ни Каллаш с нею, ни она с ним взаимно не церемонились: оба вполне знали один другого, что такое каждый из них, и оба могли отлично разуметь друг друга. А из этого разумения, вследствие многократных житейских опытов, само собою вытекало и последующее, которое заключалось в том, что в меж-обоюдных сношениях с людьми подобного закала откровенная, циничная наглость скорее и ближе всего приводит к положительным результатам.
XXXIX
ПОСЛЕДНЕЕ БРЕВНО ДОЛОЙ С ДОРОГИ
В тот же день вечером, часу в двенадцатом, у дверей графа Каллаша раздался робкий звонок.
- Вас спрашивает та женщина, которую вы видели у генеральши фон Шпильце, - доложил ему камердинер.
- Ага! Наконец-то! - вскочил с места Каллаш. - Зовите ее сюда! Зовите скорее!
Анна в нетерпении пошла к ней навстречу.
Вошла Сашенька-матушка, с обычною своею неконфузностью, и подала Чечевинскому свернутую записочку Амалии Потаповны, в которой та извещала на сквернейшем и ломаном французском диалекте, что буде графу, вместе с князем Шадурским, угодно заплатить подательнице этого письма условленное вознаграждение, то подательница немедленно же может указать местопребывание отыскиваемой девушки.
Граф велел Пахомовне дожидаться и немедленно поскакал к Шадурскому.
Не прошло и часа, как он торопливо успел уже вернуться назад, добыв от старого гамена банковый билет в тысячу рублей серебром. Собственных своих денег граф не хотел затрачивать без самой последней необходимости. "Если можешь воспользоваться чужим, то для чего жертвовать своим собственным?" это было его постоянным и неизменным девизом, который он, на ряду со всеми членами своей компании, применял ко всем подходящим случаям жизни.
- Деньги со мною - вот они! - показал он билет Сашеньке-матушке. - Но ты получишь их не раньше, как покажешь мне эту девушку.
- Извините-с, сударь, одначе ж, при всем моем желании, я этого никак не могу! - церемонно приседая, откланивалась ему Пряхина. - А ежели вы мне дадите в задаток хоть половину, я готова с великим моим удовольствием, потому, как вы увидите при деле всю мою верность, так даже, я так полагаю, что и свыше этих денег, может быть, еще в знак вознаграждения что-нибудь положите мне - вот какие мои мысли!
Чечевинский не стал разговаривать и из собственного бумажника отсчитал ей пятьсот рублей мелкими ассигнациями.
У Сашеньки-матушки разжигались и разбегались глаза при виде столь полновесных пачек.
- Я, милостивый государь, - снова заговорила она, - очинно, значит, желаю отличиться перед вами, и хотела бы лучше всего показать вам эту самую девицу у себя на фатере, потому, как фатера моя вполне благородная; одначе ж никак в том не успела, для того, что девица эта, извольте видеть, очинно теперь занемогши, так что даже с постели не встает. А вы уж извините меня, как ежели, при всем вашем благородстве, придется вам проехать со мной в ее место, хотя это очинно даже большая низкость и, как я понимаю, так для благородного человека, можно сказать, даже конфузно и грязно это самое место.
- Где же она находится? - в нетерпеливом волнении спросила Анна.
- Она, сударыня, изволите видеть, - с мягкосердной улыбкой немножко замялась Сашенька-матушка, - она у своей мадамы живет, в таком, значит, доме, что, можно сказать, самый непотребный; и так как при ее болезни очинно трудна она, так уж если желательно вам видеть, нам нужно будет проехать к этой самой мадаме. Уж вы меня на том извините, а только иначе никак невозможно.
Анна мигом накинула на себя бурнус и шляпку, и все втроем отправились по указанию Сашеньки-матушки.
XL
ЧАХОТКА
Мы покинули Машу в одну из самых тяжелых минут ее жизни, которая, однако, при новом ее положении в веселом доме, чуть ли не показалась ей самою отрадною и давно желанною. Это именно была та минута, когда, отхаркнув комок алой крови, она ясно увидела, что в груди ее поселилась смертельная болезнь, и обрадовалась ей, как желанному и единственному исходу.
В ту ночь, как стояла она над прорубью посреди Фонтанки, у нее не хватило решимости добровольно лишить себя жизни, несмотря на все страстное желание покончить с собою. Удерживал от этого страх греха и естественный инстинкт самосохранения. Тем не менее она хотела смерти, лишь бы эта смерть пришла сама собою, не насильственно.
Закравшаяся к ней чахотка служила прямым и надежным путем к этой цели.
Вот почему обрадовалась Маша, вот почему решила молчать про свое открытие, скрывать до последней возможности свою болезнь, часто подавляя в себе невольно прорывавшийся, сухой, подозрительный кашель.
"Теперь уже недолго, - нередко думала она, оставаясь наедине сама с собою, в своей маленькой клетушке. - В мои годы чахотка не тянется долго. Того и гляди, как раз задушит! Только... лишь бы не подметили, лишь бы не стали лечить, а то, пожалуй, еще на год лишний, если не на два задержат. Два года таких мучений, такой жизни - нет, это уже слишком! Невмоготу! Уж больно устала я... Ах, когда бы скорее она кончила со мною!.."