Разумеется, тем чиновным лицом был сам поручик Карнизов...
На следующий день примерно в час по полудни поручик приехал в Обуховскую больницу.
Встречавший его на крыльце фельдшер проводил в «особый покой». Комната на втором этаже больницы, окнами на север, была затемнена. В углу под образами курилась кадильница. Кроме кадильницы и иконы Иверской Божьей Матери, в комнате были только три предмета: стул, невысокий стол и гроб на столе. Гроб был очень красивый и дорогой — не иначе из ливанского кедра (того самого знаменитого кедра, из которого некогда египтяне строили свои корабли, из которого они делали саркофаги), лакированный, с резными краями и четырьмя бронзовыми ручками по краям.
Вслед за Карнизовым в комнату вошел доктор Федотов, которому сообщили о появлении офицера из крепости; от доктора пахло камфарой.
Поручик кивнул ему и сел на стул:
— Почему такой дорогой гроб? Я же велел скромнее... Если каждому умершему арестанту крепость будет покупать такой гроб...
— Это подарок...
— Подарок? — неприятно удивился Карнизов. — Чей?
— Граф Н. вернулся в Питер... И, узнав о кончине госпожи Шмидт, сделал ей последний подарок.
Карнизов изменился в лице, но ничего не сказал; сделал легкое движение пальцем, указывающее открыть фоб.
Фельдшер и солдат тут же сняли красивую резную крышку...
Видно, художник потрудился над лицом умершей: глаза ее не выглядели такими запавшими, какими были в последние дни; на щеки и несколько заострившиеся скулы были слегка наложены румяна, также были подведены губы. Блестел мертвенно-желтоватый лоб — будто вылепленный из воска, — в прядях волос, выбивающихся из-под какого-то чепца, виднелись седые волосы...
Карнизов не замечал прежде у Милодоры седых волос.
Противоречивые чувства овладели поручиком. С одной стороны, все клокотало в нем: из-за смерти Милодоры он не смог довести до конца важное дело — дело, на котором намеревался построить всю свою дальнейшую карьеру (не так-то часто появляется возможность вывести на чистую воду такого влиятельного масона, как граф Н., и упускать такую возможность — более чем обидно); когда еще попадутся ему в руки враги отечества, тайные заговорщики — да чтоб еще знатные и потому заметные, вокруг которых можно было бы раздуть шумное дело!... С другой стороны, Карнизов не мог не скорбеть по Милодоре: в последние дни его все более и более влекло к ней, и он ничего не мог с этим поделать. Карнизов знал точно: ни к одной женщине его прежде так не влекло. Он, бывало, не находил себе места ни в городе, ни в крепости, ибо знал, что место это только одно — подле Милодоры... Карнизов боялся признаться себе, что любит Милодору — любит безумно... любит этот предмет так, что обладания им ему мало, ему нужна полная власть над этим предметом, чтобы насытить, удовлетворить свою любовь... а полная власть — это не что иное, как разрушение; разрушить обожаемый предмет — вот высшее проявление любви, вот верх земного блаженства!... И Карнизов разрушил бы Милодору в свое время — вот эту шею, вот эту грудь, вот это лицо — совершенное лицо любимой... Он сжимал бы эту шею пальцами — до хрипа в трахее, до лиловых синяков на мраморно-белой коже; он раздирал бы эту грудь ногтями — стараясь доискаться под нею тонких изящных ребер; он раздавил бы это лицо коленом — и слушал бы хруст косточек, как величайшую музыку в свете...
О, как он любил Милодору!...
Но Смерть опередила его, Смерть разрушила Милодору еще до того, как он к своей любимой, к своей жертве прикоснулся... Он так и не овладел ею... Карнизов положил руку Милодоре на лоб. Лоб ее был холоден... Рука Карнизова дрожала. Доктор Федотов подошел к нему сзади, склонился над ним и сказал тихо:
— Господин поручик! Что вы!...
— А? — взгляд у Карнизова был полубезумный.
— Не тревожьте усопшую, — доктор указал глазами на руку поручика. — Тлен уже коснулся бедняжки — осень ныне теплая... Мы не помещали тело в ледник...
Карнизов убрал руку. Спрятал глаза.