Карнизов вздохнул — сумасшедший старик (хотя последние слова о братцах были ему даже лестны).
Вы не ответили на мой вопрос, любезный.
Мольтке посмотрел на него, как показалось Карнизову, с полускрытой насмешкой:
Я именно и отвечаю на ваш вопрос-
Старик, впрочем, понял, что хочет от него узнать этот посетитель, и «сошел с кафедры».
Он рассказал, как около тридцати лет назад принимал роды у одной мещанки на окраине Петербурга. Очень трудные это были роды. Молодой Мольтке уж было хотел прибегнуть к помощи сечения, как дело продвинулось: ребенок рождался ножками вперед. А потом вдруг за первым ребенком потянулся второй... То, что предстало взору молодого доктора, могло смутить и доктора постарше... Каприз природы в уродливости своей был слишком очарователен, чтоб оставлять его юной путане...
Путане? — переспросил поручик (вот уж не думал он, что об этом периоде из жизни его матушки кто-то в Петербурге еще помнит).
...Путане, которая, кажется, и не очень хотела оставлять своих новорожденных чад себе... Но братцы были живые и кричали на два голоса, как положено кричать новорожденным. Родильница — и ее можно понять — была крепко перепугана, когда увидела впервые произведения свои; она имела все основания полагать, что это Бог наказывает ее за грехи. А молодой Мольтке был не достаточно решителен, чтобы новорожденных забрать, хотя так и подмывало.
Ах, его так влекла наука!..
На счастье Мольтке и молодой мамаши, а также на счастье самих новорожденных братцы не прожили и недели. Мольтке несколько раз навещал их и наблюдал, как мамаша-путана их кормит грудью. А она приспособилась кормить их одновременно. Братцы сосали сразу две груди. Мольтке глядел на это с трепетом; ему представлялось, что он наблюдает сценку из жизни языческих богов...
Впрочем братцы сосали грудь с каждым днем все более вяло. Они, увы, угасали на глазах... Когда они умерли, их юная мамаша вздохнула с облегчением и завернула их в какую-то тряпицу — с глаз долой. Доктор Мольтке как раз при этом присутствовал и предложил за братцев деньги. Молодая мамаша глазам не поверила, когда увидела, что за ее уродцев (да еще мертвых) ей дают деньги. Она растрогалась и даже прослезилась...
Несколько последующих лет Мольтке не упускал эту женщину из виду, надеясь, что она — эта отдушина, эта таинственная дверца в стене матушки Природы — произведет на свет еще какое-нибудь потрясающее чудо. Но надежды его не оправдались. Она родила потом мальчика — к сожалению, нормального (так Мольтке слышал; говорили, что женщина та родила во сне — не просыпаясь, повернувшись на другой бок, — так мал был ребенок; потом, ворочаясь на кровати, мамаша едва его не задавила, но, к счастью, все обошлось). Куда-то потом эта женщина со своим ребенком делась. Мольтке не пробовал уже наводить о ней справки...
С довольно сумрачным видом Карнизов выслушал эту историю, потом спросил:
Эти братцы... во сколько они вам обошлись?
Старик Мольтке посмотрел на него удивленно:
Какой странный вопрос! Никто не спрашивал меня об этом. Да я, признаться, и не помню. А зачем это вам, молодой человек?
Карнизов покосился на лакированную мумию в центре музеума, как будто она могла подслушать:
Дело в том, что я хотел бы купить у вас их — братцев...
Купить?.. — доктор Мольтке насупился и посмотрел на Карнизова из-под старческих кустистых бровей.
Поручик отвел глаза:
Я бы дал хорошую цену. Много большую, чем когда-то заплатили вы.
Не пойму, зачем это вам...
Карнизов, разумеется, не собирался говорить старику, что является младшим братом этих уродцев.
Дело в том, что они... они мне нравятся...
Они многим нравятся, молодой человек, — Мольтке язвительно улыбнулся. — Они — центральный экспонат в моем маленьком музеуме. Очень показательный и, согласитесь, впечатляющий, тревожащий воображение экспонат. Эти братцы даже приносят мне некоторую известность. И не только в кругу лекарей. Многие люди приходят посмотреть на них.
И они приносят вам некоторый доход... — догадался Карнизов.
Да, и это для меня, старика, немаловажно.
И все же! — настаивал Карнизов. — Сколько бы вы за них хотели получить?
Доктор Мольтке зло сверкнул на него глазами:
Вещь не продается...
Раздраженно вскинув брови, поручик Карнизов так и не поднял на старика глаза. Пожал плечами и молча направился к выходу.
Старый Мольтке смотрел ему в спину. Доктор чувствовал неловкость за свой столь категоричный отказ. Как всякий хороший врач, он не привык отказывать, он привык давать, приносить — помощь, облегчение, выздоровление. Но уж слишком дороги ему были братцы, и для него было выше всяких сил расстаться с ними.