В сердце ее не было сомнений, страха; в сердце своем она не находила и злобы — на того же поручика Карнизова, что с солдатами вломился к ней в спальню, произвел обыск и привез сюда. Бог, который смотрел ей в сердце, велел прощать. Милодора удивлялась и радовалась тому, что прощать ей было нетрудно.
Но ужасно досаждала сырость. Все время, что Милодора провела здесь, сырость мучила ее. Милодоре постоянно было холодно. Она куталась в какие-то тряпки, что обнаружила на кровати, но и тряпки были сырыми и совсем не согревали. Единственное спасение было — свернуться калачиком, чтобы тело занимало в этом сыром пространстве как можно меньший объем и не теряло тепло, которого оставалось, увы, все меньше, — Милодора чувствовала это. Она лежала без движений часами, она углублялась в свои грустные мысли, и из этого состояния ее выводили либо бой часов в коридоре, либо холодная капля, сорвавшаяся на лицо с потолка, либо мыши, не поделившие на столе хлебную корку и поднявшие визг.
Никто не сказал Милодоре, почему она здесь. Никто ни о чем ее не спрашивал. Солдат, приносивший еду, молчал. Уже когда он пришел во второй раз, Милодора заговорила с ним, она хотела узнать, в чем ее обвиняют и долго ли собираются здесь держать. Солдат все молчал, даже ухом не повел. «Если вы будете молчать, я не притронусь к еде», — пригрозила Милодора. Солдат взглянул на нее насмешливо: «Не положено»... Это был единственный ответ, до которого он снизошел. И сколько бы Милодора с ним ни заговаривала, он больше не проронил ни звука.
Только на четвертые сутки, когда Милодора уже чувствовала себя вконец измученной сыростью и холодом, исходившими от стен и каменного пола, когда она готова была стучать руками и коленками в железную дверь и звать кого бы то ни было, могущего объяснить ей, за что ее тут держат, дверь со скрипом отворилась, и солдат сказал:
— Приказано: на выход.
Кутаясь в свои тряпки и стуча от холода зубами, Милодора встала с кровати и вышла в коридор. Здесь ей показалось много теплее, и Милодора невольно посмотрела на солдата с благодарностью. Но наткнулась на каменное лицо.
Милодора спросила:
—Как вас зовут?
—Не положено... — солдат прикрыл железную дверь. — Теперь идите вперед.
Идти Милодоре было трудно; все тело ее закоченело, ноги плохо слушались. Милодора шла медленно, придерживаясь рукой за стену. Солдат оставался позади.
Они прошли по коридору до двери под номером «2».
—Здесь, — солдат остановил Милодору за локоть.
Кивнув на дверь, он стал на часах.
Милодора вошла.
Она оказалась в комнате точно такой же, как та, в которой ее все это время содержали, но только в светлой (хотя и с зарешеченным окном), теплой и сухой, с чистыми выбеленными стенами. За дубовым резным столом, крытым сукном, сидел поручик Карнизов. Позади поручика на стене — портрет государя-императора Александра. Государь, отличавшийся мягкими чертами лица (и, как поговаривали в свете, тяготившийся этим; еще в юности он не скрывал, что хотел бы иметь брови вразлет, хищный нос и тяжелый мужественный подбородок), был изображен здесь строгим и даже жестким. В силу этого Милодора едва узнала его. Карнизов под этим государем был — серая мышь.
Поручик (очень, видно, занятый) оторвался от каких-то бумаг и поглядел на Милодору. Он впервые поглядел на нее прямо; до этих пор, как замечала Милодора, Карнизов избегал встречаться с ней взглядом; она даже не знала, какого цвета у него глаза. Глаза у Карнизова оказались рыжие. Еще они были сейчас непривычно цепкими, с злыми крохотными зрачками. Милодора подумала, что именно такие глаза должны быть у волка, когда тот следит из кустов за проходящим по дороге человеком...
Губы Карнизова растянулись в вежливую улыбочку:
—Вот, сударыня, теперь вы у меня квартиросъемщица, — поручик откинулся на спинку стула и кивнул на стул напротив. — Присаживайтесь... К сожалению, я только сегодня узнал, что вас содержат не в том номере... не вашего, то есть, сословия. Я тут отсутствовал несколько дней...
Избегая смотреть в эти рыжие волчьи глаза, Милодора неуверенно пожала плечами. Она отлично понимала, что сказанное Карнизовым — ложь. Милодора сейчас предпочитала смотреть куда угодно — только не в эти глаза; она заметила, что губы поручика отчего-то припухшие и будто припудрены...
Поручик продолжал, внимательно и с наслаждением разглядывая Милодору:
—Солдат, видите ли... Темный солдат откуда- то из заволжских степей все напутал и не так передал мой приказ. Но подлец высечен уже...
Милодоре не стало легче от этого заверения, которое, должно быть, тоже было ложью. Милодора собственно и не думала об этом; ее сейчас беспокоило ощущение давления на шее; глаза поручика, остановившиеся у нее на шее, будто давили.