Карнизов знал по опыту: дабы обрести покой и внутреннее равновесие, надлежало побыть хоть немного наедине с братцами.
... У крыльца знакомого дома он отпустил экипаж. Дернул пару раз за шнурок колокольчика.
Доктор Мольтке, как всегда, не спешил. Старый скряга, видно, экономил на прислуге: сколько Карнизов помнил, Мольтке всегда сам открывал ему...
И на этот раз повторился прежний ритуал: Мольтке приоткрыл дверь и, пока поручик не сунул ему в щель ассигнат, упорно не узнавал гостя. А потом старик тащился вслед за Карнизовым по крутой деревянной скрипучей лестнице и бормотал (скорее для себя, чем для Карнизова):
— Если б не музеум, я давно сидел бы на паперти среди этих нищих калек...
Поручик, занятый своими мыслями, не заметил, где Мольтке от него отстал. Скорее всего, поручик опять захлопнул дверь у того перед прозрачным носом.
Карнизов так спешил на встречу с братцами, что не обращал внимания на все остальные препараты, представленные в музеуме. Он подошел к знакомой круглой банке и вздохнул с облегчением. С той минуты, как поручик опять увидел братцев, волнения его сошли на нет, и ему стало казаться, что и воздух вокруг посвежел, и мир будто раздвинулся.
Карнизов охватил банку ладонями и стоял так несколько минут.
Банка была холодная... Ближайший из братцев мутными глазками цвета окисленного свинца смотрел на поручика. Карнизов улыбнулся братцу и протер платком пыльное стекло.
Тут Карнизову почудилось, что и братец ему улыбнулся. От этой тихой, но жуткой улыбки у поручика даже похолодело на сердце, и он невольно отпрянул от банки. Но потом сообразил, что улыбка, какую он видел, — не более чем оптический эффект; банка-то ведь круглая...
Карнизов снова приблизил лицо к банке. Братец улыбнулся, как и в первый раз...
Сердце у поручика забилось учащенно. Он прижался лицом к стеклу, он теперь видел братца близко-близко. И он понял, что братец живой... Во всяком случае живыми были его глаза, которые смотрели серьезно, сосредоточенно — будто в самое сердце Карнизову, даря ему успокоение. В какой-то момент Карнизову даже показалось, что братцы пришли в движение и тоже приблизились к нему, и ближайший из братцев — тот, с сосредоточенными глазами, — прижался личиком к стеклу с другой стороны. Карнизов от волнения сглотнул слюну, но волнение его длилось недолго, поскольку от братца исходили успокоение и уверенность. И они скоро стали успокоением и уверенностью самого Карнизова.
Братцы Карнизова — его тайное божество — поддерживали, дарили силы. Мутные свинцовые глазки отличались способностью внушать. И они внушали, что Карнизов велик и силен, что он держит весь мир в своих ладонях, и что у них, у братцев, большие надежды на него... Он далеко продвинется по службе, если будет тверд и настойчив, если не будет подвержен сомнениям. Он добьется многого, если научится брать все, что хочется взять, независимо от того — можно или нельзя. Хочется или не хочется — это много важнее, это главное... потому что Карнизов не один... потому что в нем живут и его братцы... живут... живут... хотят... хотят... У них мутные глазки, которые хотят увидеть бесконечный солнечный мир за пределами банки; у них сморщенные ножки, которые хотят побегать по мягкой росной траве; у них маленькие цепкие ручки, которые хотят брать, брать все, что ни возьмется; у них вздутые сине-зеленые животики, никогда не знавшие насыщения... На кого им, братцам, еще положиться, как не на него, на Карнизова?...
Поручик поймал себя на том, что любит этих братцев. Ощущать это чувство (признак слабости или силы — он еще не решил) было внове для Карнизова. В жизни своей он никого не любил; желать — страстно, безумно желать, — да, желал; например, Милодору. Но любви не испытывал никогда. Ведь любовь — это когда открытое сердце, а у Карнизова сердце всегда было закрыто.