Тогда Аполлон протянул ему деньги:
—Возьмите хоть это.
—Что вы! Разве я из-за этого!... — и солдат быстро вышел на улицу.
Должно быть, он сильно рисковал, что так торопился покинуть дом.
Вернувшись в комнату, Аполлон поскорее заперся, достал записку — совсем крохотный обрывок бумаги — и бережно расправил на столе. Тоскливо сжалось сердце Аполлона, когда он прочитал:
«Милый, милый Аполлон Данилович! Умоляю, сделайте что-нибудь, заберите меня отсюда. Добейтесь высочайшей аудиенции...»
Аполлон знал, что Милодора — сильный человек, который может стерпеть многие трудности и не проронить ни слова жалобы. Но если Милодора пишет «заберите меня отсюда», значит, ей невыносимо тяжело.
Аполлону стало душно, и он расстегнул ворот рубахи и раскрыл окно. В эту минуту он подумал, что Милодоре не позволена даже такая мелочь — раскрыть окно; а ей, без сомнения, стократ душнее, чем ему. Ныло сердце.
«Господи! Господи!...»
Аполлону был известен адрес того департамента, где рассматривались просьбы на высочайшее имя и в случае необходимости назначалась высочайшая аудиенция. Но в этом департаменте, конечно же, будет проволочек не менее чем на полгода... Аполлону показалось много проще добиться встречи с государем, прибегнув к средству старинному, к коему прибегали отчаявшиеся люди, — стать на площади перед дворцом и стоять столбом до тех пор, пока государь тебя не заметит и не соизволит спросить у своих придворных, чего надобно этому человеку...
Но все-таки разум подсказывал, что начать следует с департамента. Ибо у русского человека всегда есть надежда, что среди ответственных чиновников он встретит чиновника порядочного, совестливого и, если все-таки мздоимца, то — умеренного... Написать несколько ходатайств на разных уровнях — не очень-то это и обременительно, хотя, скорее всего, бесперспективно...
Аполлон быстро оделся, спрятал записку за подкладку сюртука и вышел из дома.
... Милодоре снилось, что ночью в коридоре дважды пробили часы, что ее будто мучила жажда и она пила из жестяной кружки, на которой было криво процарапано «А. Р.». Милодора держала кружку с нежностью, обхватив ее ладонями. Милодора любила эту помятую солдатскую кружку уже только потому, что на кружке были нацарапаны инициалы Аполлона. В этом мраке воспоминание об Аполлоне было для Милодоры единственным светом. Но Аполлон не приснился ни разу, как Милодора того ни хотела...
Ей снился бой часов за тяжелой дверью, а потом будто скрежетал ключ в замке и будто кто-то тихо входил в номер. Но это не пугало Милодору, ведь она была уверена, что все происходит во сне. И она была так измучена, что не имела сил проснуться: Приходил не Аполлон — в этом Милодора не сомневалась, поскольку приходивший не привносил в ее сон света. А Аполлон был свет...
Тот, кто приходил, был — тьма. Он был невидим в темноте. Его можно было только слышать. И Милодора слышала, как этот человек шел к ней от двери, и останавливался возле кровати, и долго стоял без движений, словно бы ожидая, что Милодора обернется. Но Милодора не оборачивалась. Она знала, что это всего лишь сон — один из тех дурных снов, что мучили ее здесь, в равелине, едва ей удавалось заснуть. Еще Милодора знала, что, даже если обернется, все равно не увидит этого человека, поскольку он — тьма. А в глубине души Милодора боялась, что это все-таки не сон...
Вошедший дышал часто, возбужденно, как дышит любовник, долго искавший близости с возлюбленной и наконец сделавший мечту реальностью, — осталось только взять, «вкусить вожделенный плод»...
Милодора отчетливо слышала во сне, как это дыхание еще приблизилось к ней. В этом дыхании странным образом были смешаны два запаха: запах кофе и запах солдатской казармы... Милодора никак не могла вспомнить, где уже слышала такой запах. А человек-тьма, так и не дождавшись, что она повернется, зашептал Милодоре в самое ухо:
—Я люблю вас, сударыня. С того самого мига, как впервые увидел. Я хочу бесконечно глядеть на вас, я хочу стать тенью вашей, эхом вашего голоса. Я хочу ощущать в руках ваше тепло... А вы холодны... И делаете вид, будто не понимаете меня. Вы меня терзаете, вы принуждаете меня выходить из образа, мне естественного, что мне не под силу. Потому я должен переступать через многое, чтобы взять свое...
Милодора лежала без движений. Она думала о том, что разве узнаешь голос по шепоту. Нет, не узнаешь.
А человек-тьма продолжал:
—Что вы со мной делаете, сударыня?... Вы меня сводите с ума. Вы завладели мною. Я уже сам не знаю, какой безумный поступок совершу завтра... А сегодня... сегодня губы ваши не дают мне покоя. Я хочу их расцарапать вам до крови. И это меня возбудит...