Графиня, подумавъ, приказала любимицѣ впустить дѣда, когда онъ сойдетъ отъ больного, самой не входить къ ней и смотрѣть затѣмъ, чтобы люди не принимали никого. Затѣмъ она выпроводила Лотхенъ, вошла въ свою красивую полуспальню съ куполомъ и, пріотворивъ дверь въ гостиную, начала быстро раздѣваться. Чрезъ нѣсколько мгновеній Маргарита сидѣла уже предъ зеркаломъ туалета и, расчесывая свои длинные и густые волосы, обсыпала мягкими и волнистыми косами свои снѣжно-бѣлыя и замѣчательно красивыя плечи. Изрѣдка она прислушивалась и зорко взглядывала въ зеркало, гдѣ отражалась полурастворенная дверь въ гостиную…
Наконецъ, дверь изъ прихожей отворилась, послышались ровные и тяжелые шаги…
Іоаннъ Іоанновичъ вошелъ въ гостиную; не найдя никого, онъ постоялъ немного среди горницы и, сдѣлавъ еще нѣсколько шаговъ, сразу увидѣлъ въ растворенную дверь Маргариту полураздѣтую и сидящую предъ туалетомъ…. Она казалась глубоко погруженной въ свою думу; голова, съ распущенными по обнаженнымъ плечамъ волосами, граціозно наклонилась на бокъ, глаза были опущены…. Іоаннъ Іоанновичъ постоялъ, вздохнулъ какъ-то особенно, будто переводя дыханіе отъ усталости, и едва замѣтно покачалъ головой…
«Да! Этакой за всю свою жизнь не видалъ»! подумалъ онъ. «На картинахъ такихъ пишутъ»….
И вдругъ Скабронскій бросилъ шапку и палку на диванъ и подошелъ къ дверямъ:
— Маргарита, можно войти?… Вѣдь ужь все одно… Ужь видѣлъ…. воскликнулъ онъ, стараясь придать голосу шутливый оттѣнокъ.
Графиня молчала и не двигалась и, повидимому, не слыхала словъ: такъ глубока была ея дума.
Іоаннъ Іоанновичъ тихо, на цыпочкахъ двинулся къ двери и приблизился въ красавицѣ….
Маргарита давно слѣдила за всѣми движеніями старика, но очнулась и вскрикнула, когда губы его коснулись ея обнаженной спины….
— Испугалъ! разсмѣялся Скабронскій искусственнымъ смѣхомъ, будто насильно. — Ништо! A ты двери затворяй въ другой разъ….
— Ахъ, дѣдушка…. Какъ не стыдно!.. Вотъ, говорятъ, молодежь дерзка съ женщинами, а старики?… Тоже хороши!
— A ты двери, говорю, затворяй. Впередъ наука…. Теперь ужь не уйду, хоть убей!
— Вошли, такъ садитесь. Что-жъ съ вами
Скабронскій сѣлъ близъ туалета и, не спуская глазъ съ красавицы, жадно любовался ею.
Прошло нѣсколько минутъ молчанія. Маргарита причесывалась.
— Если бы такая, какъ ты…. только пожелала бы… пробурчалъ вдругъ Скабронскій. — Какія вотчины тутъ! Душу отдашь!
— Я спѣшу ѣхать по очень важному порученію Гольца, выговорила Маргарита. — Бесѣдовать не моту. Уходите теперь, дѣдушка. Мнѣ надо сейчасъ одѣваться….
— Ну что-жъ? Я не мѣшаю… Пожалуй, даже помогу тебѣ… Ты вообрази, что я — не я, а энта, твоя верченая Лотхенъ.
Маргарита разсмѣялась звонко. Старикъ будто самъ давался въ руки и предлагалъ то, что думала она сама заставить его дѣлать за минуту назадъ.
— Отлично! Это будетъ вамъ въ наказаніе за дерзость. Ну, Дотхенъ. Становись… Держи вотъ…
Маргарита взяла половину своихъ еще распущенныхъ волосъ и подняла… Старикъ сталъ за нею и, взявъ косы въ руки, началъ поддерживать.
— Господи, какія… Ей Богу, шелковыя!..
— Молчи, Лотхенъ! Ты забыла, что я не люблю, чтобы болтали, покуда я одѣваюсь! смѣясь вымолвила Маргарита.
И Скабронскій сталъ молча, не спуская глазъ съ плечей красавицы.
— Ну, готово… сказала она наконецъ. — Ну, теперь, Лотхенъ, вонъ тамъ въ комодѣ, направо, розовые чулки… Башмаки должны быть вотъ тутъ, у дивана. Ну, скорѣе.
Іоаннъ Іоанновичъ розыскалъ и то, и другое…
Лицо его странно улыбалось, краска уже давно выступила на лицѣ и не сходила съ гладкихъ щекъ бодраго старика. Онъ поставилъ башмаки на полъ и подалъ Маргаритѣ розовые шелковые чулки…
Маргарита, сидя, приподняла край юбки и протянула ему одну ножку…
— Ну, что же, Лотхенъ? Дѣла своего не знаешь! Становись на полъ и обувай… Снимай чулокъ…
Іоаннъ Іоанновичъ, молча, опустился съ нѣкоторымъ усиліемъ на колѣни, нагнулся и потянулъ чулокъ съ пальцевъ.
— Такъ нельзя снять! странно произнесла Маргарита.
Прошло нѣсколько мгновеній… Одна подвязка и одинъ чулокъ были сняты!..
— Хорошо, но скорѣе… другой!.. какъ-то раздражительно, злобно усмѣхнулась Маргарита.
— Нѣтъ… родная… тихо произнесъ Скабронскій. — Не могу… Помрешь…
И старикъ, стоявшій передъ красавицей на колѣняхъ, закачался и вдругъ схватилъ ее за руки, будто удерживаясь отъ паденія… И, уронивъ голову на ея руки и колѣни, онъ прижался въ нимъ горячей головой.