«Авось этотъ капризъ пройдетъ, мечтала она. Вѣдь этотъ еще хуже Фленсбурга. Тотъ хоть вліятельное лицо у принца, а этотъ просто щенокъ, красавецъ, правда, но lieber Gott, такихъ въ столицѣ можно найти нѣсколько дюжинъ».
Внезапное событіе въ домѣ все перевернуло…
Однажды поздно ночью, когда влюбленные только-что окончили ужинъ и молчали, такъ какъ давно все было уже переговорено, все было старо, глупо, скучно… кто-то быстрыми шагами прошелъ черезъ маленькую гостиную. Довольно рѣзко попробовавъ дверь и, найдя ее запертой, смѣлая рука стала стучать.
Маргарита смутилась, догадавшись, что это не Лотхенъ и, совершенно не понимая, кто среди ночи, предполагая, что она давно спитъ, смѣетъ такъ стучать. Вдругъ за дверью раздался голосъ камердинера, француза Эдуарда, который громко кричалъ:
— Madame! Madame! Ouvrez-moi!
Шепелевъ моментально скрылся въ большой шкафъ, но при этомъ, отъ смущенія и неожиданности, забылъ на стулѣ снятый мундиръ.
Маргарита отворила. На порогѣ появился Эдуардъ, нѣсколько взволнованный, блѣдный и выговорилъ:
— Moneienr le comte n'est plus! Онъ скончался.
Маргарита перемѣнилась въ лицѣ и стояла, не шевелясь, пораженная извѣстіемъ. Полтора года ожидала она смерти мужа и все-таки была теперь поражена. Она окаменѣла на мѣстѣ, тяжело переводя дыханіе.
Эдуардъ въ то же время обвелъ глазами всю комнату и, не смотря на свое душевное состояніе, поневолѣ замѣтилъ и забытый мундиръ преображенца, и главное, два куверта на столѣ. Онъ вдругъ злобно усмѣхнулся и выговорилъ:
— Ma foi! C'est beau! Un défunt par la un amant par ici!..
Маргарита настолько была поражена извѣстіемъ и смущена замѣчаніемъ Эдуарда, что не нашлась даже отвѣчать. Вѣрный лакей снова усмѣхнулся грустно, пожалъ плечами и пошелъ на верхъ.
Шепелевъ, догадавшись, что свидѣтеля уже нѣтъ, вышелъ и нашелъ Маргариту среди комнаты молчаливую и встревоженную.
— Что такое? спросилъ онъ. — Что онъ говорилъ?
— Мужъ умеръ! тихо произнесла Маргарита.
Шепелевъ ахнулъ, но черезъ секунду взялъ ее на руку и выговорилъ:
— Ну, такъ что-жъ? Богъ съ нимъ! Царство небесное! Намъ же лучше!..
Маргарита все молчала и не подымала глазъ. Юноша потянулъ ее въ себѣ и поцѣловалъ въ лицо. Она сразу пришла въ себя и легко вскрикнула:
— Что ты! Теперь! Въ эту минуту!
И, быстро окинувъ глазами комнату, она прибавила тихо:
— Даже страшно! Да, да! Ей-Богу, страшно! Послушай…
И послѣ минутнаго колебанія Маргарита прибавила:
— Мнѣ страшно!
— Чего? изумился Шепелевъ.
— Мнѣ страшно! полубезсмысленно, но съ дѣтской интонаціей въ голосѣ повторяла Маргарита.
Шепелевъ сталъ разспрашивать ее, но она сѣла на диванъ, задумалась глубоко, не слушала его и не отвѣчала.
Мысли Маргариты улетѣли далеко. Она невольно вернулась мысленно въ свое прошлое, въ тѣ дни, когда молодой красивый бояринъ безъ ума влюбился въ нее въ Карлсбадѣ и, наконецъ, не смотря ни на что, далъ ей свое имя, далъ состояніе и изъ положенія мѣщанки и вдобавокъ авантюристки, поставилъ ее въ возможность сдѣлаться первой придворной дамой русскаго императора.
Когда онъ былъ живъ и желтый, худой лежалъ въ маленькой душной комнатѣ съ затхлымъ, аптечнымъ воздухомъ, онъ былъ для нея тяжелой ношей и ей было его не жаль. Когда онъ, давно тому назадъ, сталъ упрекать ее во многомъ, за что имѣлъ право упрекать, она выслушала его холодно, улыбнулась презрительно и насмѣшливо и, спустившись къ себѣ внизъ, выговорила въ первый разъ:
— Какъ это скучно! Когда же онъ умретъ!?
Съ этого дня она перестала ходить къ мужу и болѣе его не видала.
Она не сказала себѣ, что болѣе не пойдетъ! это вышло какъ-то само собой! Каждый день откладывала она свой визитъ къ больному, и день за день, недѣля за недѣлей, прошло странно много времени! Вспомнишь теперь, — кажется невѣроятнымъ! Почти не вѣрится! Изо дня въ день, прошло полгода, что она не была на верху. Какъ это случилось, Маргарита сама теперь не понимала.
Часто думала она, представляла себѣ, какъ и когда узнаетъ, наконецъ, о смерти мужа. Какъ-нибудь днемъ прибѣжитъ Лотхенъ или пріѣдетъ она изъ гостей и ей объявятъ объ этомъ. На всѣ лады представляло ей воображеніе, какъ получитъ она это извѣстіе, и ей каждый разъ казалось, что кромѣ радости ничего это извѣстіе въ ней не разбудитъ. Теперь оказалось совершенно иначе.