Наконецъ, фельдмаршалъ черезъ Екатерину, государыня черезъ Дашкову, Дашкова черезъ болтушку сестру, цѣной двадцати фунтовъ калужскаго тѣста, узналъ, что государь поговаривалъ на счетъ конфискованія имущества Разумовскаго, но, однако, рѣшиться боялся, такъ какъ въ Петербургѣ слишкомъ любили и уважали графа Алексѣя Григорьевича. Однимъ словомъ, Разумовскій вернулся домой совершенно смущенный, не узнавъ навѣрное ничего. Одно только понялъ онъ, что если теперь не совершится ничего, то черезъ полгода, черезъ годъ, рано или поздно, эта бѣда все-таки постигнетъ его.
Наканунѣ назначеннаго пира, утромъ, гетманъ заѣзжалъ къ брату и нашелъ его въ полной формѣ отправляющагося къ государю.
— Что ты, батя? спросилъ гетманъ.
— Да вотъ, поѣду къ нему, нехай сниметъ съ меня всѣ кавалеріи и отпуститъ до дому.
Гетманъ уговорилъ брата ничего не дѣлать, доказывая, что если дѣйствительно государь позволитъ ему уѣхать въ Малороссію, то вдали отъ двора онъ скорѣе лишится всего. И два брата хохла, носители національныхъ чертъ характера, побесѣдовали и рѣшили, какъ горю пособить.
И вотъ теперь передъ графомъ Алексѣемъ Григорьевичемъ, ожидавшимъ пріѣзда государя и гостей, стоялъ на столѣ большой золотой подносъ съ его вензелемъ, на немъ лежалъ каравай хлѣба, а на караваѣ солонка, отдѣланная драгоцѣнными каменьями. Подъ хлѣбомъ виднѣлась пачка разныхъ бумагъ.
Разумовскій сидѣлъ, задумавшись, изрѣдка прислушивался къ шуму на улицѣ, изрѣдка косился на подносъ и на пачку бумагъ подъ караваемъ и раза два или три пожалъ плечами. Этотъ жестъ ясно говорилъ:
— Что-же дѣлать! По неволѣ!
И разъ, послѣ долгой думы, переведя глаза снова на подносъ съ караваемъ, онъ усмѣхнулся досадливо и выговорилъ:
— Нехай съѣстъ!
Когда раздался громъ копытъ на дворѣ, графъ Алексѣй Григорьевичъ быстро всталъ. Два лакея, которымъ заранѣе было отдано приказаніе быть наготовѣ, вошли въ кабинетъ и подняли подносъ. Разумовскій быстро двинулся на встрѣчу государю, а за нимъ понесли и подносъ.
Государь всегда, слѣзши съ любимой лошади, долго гладилъ ее, ласкалъ, разговаривалъ съ ней, показывалъ ее въ десятый, сотый, тысячный разъ своимъ приближеннымъ, увѣряя, что такого коня на свѣтѣ нѣтъ, что этотъ конь много призовъ выигралъ въ Англіи, хотя конь тамъ никогда не бывалъ.
Прежде, чѣмъ государь покинулъ лошадь, Разумовскій успѣлъ спуститься на самый подъѣздъ.
— А! здорово! Ну, вотъ мы и пріѣхали покутить! Раскошеливайся, хозяинъ! Жаль мнѣ, что самаго бѣднаго человѣка въ Питерѣ раззоряю, да что дѣлать! шутилъ государь.
И эти слова по неволѣ какъ бы подтвердили мысль Разумовскаго, что слухи о Волковѣ не есть выдумка.
Фельдмаршалъ, когда государь вошелъ на подъѣздъ, опустился на одно колѣно и вымолвилъ:
— Ваше величество, примите приношеніе на пользу государственную отъ вашего вѣрнаго раба.
— Что это такое? воскликнулъ Петръ Ѳедоровичъ.
— Хлѣбъ-соль. Солонка эта по праву ваша. Она принадлежала еще Великому Петру Алексѣевичу и была дана мнѣ покойной государыней. A подъ хлѣбомъ мое вѣрноподданническое приношеніе!
Государь сдвинулъ хлѣбъ съ мѣста и взялъ пачку бумагъ.
— Да, что это?
— Деньги, ваше величество.
— Деньги! Ну, спасибо. A много-ли?
— Милліонъ.
— Чего?! разинулъ ротъ Петръ Ѳедоровичъ.
— Тутъ милліонъ, ваше величество, то-есть бумаги, по которымъ его можно получить отъ петербургскихъ и иностранныхъ банкировъ.
— Ну, Алексѣй Григорьевичъ! развелъ руками государь, и голосъ его дрогнулъ чувствомъ. — Ну!.. Прости меня, голубчикъ! Какая я передъ тобой… какъ бы сказать, какой я передъ тобой… или, какая я… Да, нельзя при чужихъ людяхъ себя обругать. Вѣдь, я хотѣлъ у тебя все отнять, а ты вотъ самъ даришь. A все разные подлецы, завистники твои.
И государь съ взволнованнымъ лицомъ крѣпко обнялъ Разумовскаго, взялъ его за руку и все повторялъ:
— Прости меня, голубчикъ! Вотъ ты человѣкъ, а это все свиньи! показалъ онъ на свою свиту, забывъ, что тамъ и принцъ Жоржъ, и Гольцъ, и другіе ни въ чемъ неповинные.
Приношеніе Разумовскаго, конечно, произвело на свиту дѣйствіе оглушительнаго удара грома. И дѣйствительно, кромѣ Алексѣя Григорьевича, во всей Россіи никто не могъ поднести такой подарокъ.
Съ этой минуты, переступивъ порогъ палатъ Разумовскаго, государь особенно развеселился. Да и вся свита, всѣ гости, которые начали съѣзжаться, хотя имъ было ни тепло, ни холодно отъ милліона, перешедшаго изъ рукъ Разумовскаго въ руки государя, все-таки повеселѣли отъ одной близости къ этому милліону.