А, между тѣмъ, у этого «нашего лѣшаго» было золотое сердце, которое онъ сдерживалъ, какъ неприличный, по его мнѣнію, атрибутъ солдата и только изрѣдка оно заявляло себя. Родственника своего единственнаго въ мірѣ, юношу Шепелева, Квасовъ полюбилъ сразу и началъ уже обожать.
ХІV
Когда Шепелевъ вошелъ въ свою горницу, то услыхалъ рядомъ кашель проснувшагося и уже вставшаго дяди. Въ щель его двери проникалъ свѣтъ.
Чрезъ минуту Акимъ Акимычъ вышелъ изъ своей горницы въ короткомъ нагольномъ полушубкѣ и въ высокихъ сапогахъ. Онъ всегда спалъ одѣтый, а бѣлье мѣнялъ только по субботамъ, послѣ бани. Спалъ же всегда на деревянной лавкѣ, подложивъ подъ голову что придется. Онъ объяснялъ это такъ:
— На перинахъ бока распаришь, а вечерними раздѣваньями только тѣло зазнобишь и простудишься. Послѣ пуховой перины, вездѣ будетъ жестко, а послѣ моей перины (т. е. дубовой скамьи его), гдѣ не лягъ, вездѣ мягко. A на ночь раздѣваться, это не по-русски. Это нѣмцы выдумали. Въ старые годы никто этого баловства не производилъ, хоть бы и изъ дворянскаго рожденія.
Войдя со свѣчей къ юношѣ, названному племяннику, котораго онъ изъ любви, считалъ долгомъ учить уму-разуму и остерегать отъ мірскихъ искушеній, Акимъ Акимычъ поставилъ свѣчу на подоконникъ и сталъ въ дверяхъ, растопыря ноги и засунувъ руки въ карманы тулупчика. Онъ пристально уперся своими маленькими, сѣрыми, но ястребиными глазками въ глаза молодаго питомца. Шепелевъ, сидя на кровати, снималъ холодныя и мокрыя сапоги. Сонъ одолѣвалъ его и онъ не рѣшался начать тотчасъ-же разсказывать дядѣ все свое ночное приключеніе, а мысленно отложилъ до утра. Постоявъ съ минуту, Квасовъ вынулъ изъ кармана тавлинку съ табакомъ и высоко поднялъ ее въ воздухѣ, осторожно придерживая между двумя пальцами.
— Сколько ихъ? мычнулъ онъ важно, но шутя.
Шепелевъ, начавшій раздѣваться, чтобъ лечь спать, остановился и ротъ разинулъ.
— Что вы, дядюшка?
— Сколько тавлинокъ въ рукѣ? Ась-ко!
— Одна. A что…
— A ну прочти, Отче нашь съ присчетомъ.
— Что вы, дядюшка!.. Помилуйте… заговорилъ Шепелевъ, понявъ уже въ чемъ дѣло…
— Ну, ну, читай. Я тебѣ дядя! Читай.
Шепелева одолѣвалъ сонъ, однако онъ началъ.
— Отче нашъ, — разъ, иже еси, — два, на небеси, — три, да святиться, — четыре, имя твое… имя Твое…
Молодой малый невольно зѣвнулъ сладко и, спутавшись. прибавилъ не сразу: Шесть…
— А-а, брать. Шесть?! А-а!!
— Пять, пять, дядюшка. Да ей-Богу же вы напрасно…
— Не ври! вымолвилъ Акимъ Акинычъ и, приблизясь, прибавилъ: Дохни.
— Полноте дядюшка. Да гдѣ же мнѣ было и пить. Я на караулѣ былъ. Я вамъ завтра все повѣдаю.
— Дохни! — караулъ ты эдакій! Дохни. Я тебѣ дядя.
Шепелевъ дохнулъ.
— Нѣту!.. Гдѣ-жъ ты пропадалъ до седьмаго часу. Караулъ смѣнили небось въ четыре. Неужто-жъ, съ чертовкой съ какой запутался ужъ… Говорилъ я тебѣ, въ Питерѣ берегися…
— У принца Жоржа въ кабинетѣ былъ. Батюшки! Морозъ! отчаянно возопилъ Шепелевъ, ложась въ холодную постель. Да-съ, въ кабинетѣ! И разговаривалъ съ нимъ. Б-р-р-р… Да какъ свѣжо здѣсь. Что это вы дядюшка, казенныхъ-то дровъ жалѣете. Б-р-р-ры.
— У принца Жоржа? Что ты бѣлены что-ли выпилъ, иль пивомъ нѣмецкимъ тебя опоили. У принца Жоржа!
— Да-съ.
— Ты! крикнулъ Акимъ Акимычъ.
— Я-съ! крикнулъ шутя Шепелевъ изъ-подъ одѣяла.
— Когда?
— A вотъ сейчасъ.
— Ночью?
— Ночью!
Наступило молчаніе. Квасовъ стоялъ выпуча глаза и, наконецъ, не моргнувъ даже, взялъ съ окна стоявшій рукомойникъ и поднесъ его къ лицу укутавшагося молодого человѣка.
— Воды не боишься?
— Нѣтъ, не боюсь, разсмѣялся Шепелевъ.
— И не кусаешься?
— Нѣтъ.
— Почему? Какъ? Пожаръ, что ли, у него былъ?
— Нѣту.
— Ну, убили кого? Или ты самъ ему подъ карету попалъ. Онъ, вѣдь, полуночникъ. Гоняетъ, когда добрые люди спятъ.
— Нѣтъ. Ничего такого не было.
— По-каковски же ты говорилъ съ принцемъ? уже съ любопытствомъ вымолвилъ Квасовъ, поставя на мѣсто рукомойникъ.