— Да васъ, батенька, въ закладъ кто же возьметъ? пошутилъ Григорій.
— Такъ сказывается, кисло ухмыльнулся Тюфякинъ.
— Хорошо, проговорилъ Орловъ серьезно. — Только помни, Глѣбъ Андреевичъ, свое слово. Я вѣдь не затѣмъ пріѣхалъ просить отдать мнѣ деньги, что мнѣ нужно въ карты ихъ спустить. У меня на шеѣ дѣло пагубное. Если вы отдадите мнѣ завтра деньги, онѣ меня изъ бѣды выручатъ. Не отдадите, то не пеняй, я васъ только гдѣ повстрѣчаю, то и поломаю малость, — и Шванвичъ вамъ не поможетъ. Вмѣстѣ съ братомъ Алеханомъ за васъ примемся.
Послѣднее Орловъ сказалъ умышленно; онъ узналъ, что Тюфякинъ со времени проигрыша ему денегъ, подружился съ первымъ силачемъ, извѣстнымъ на весь Петербургъ и даже на всю Россію, какъ бы предвидя, къ чему поведетъ неуплата денегъ.
— A дѣло мое, князь, погибельное, за всю жизнь такой бѣды не стряхивалось на голову.
— Да какое у васъ дѣло? заговорилъ Тюфякинъ. — Не могу-ли я вамъ, кромѣ денегъ, помочь чѣмъ? Деньги сами собой, постараюсь непремѣнно. Но могу вѣдь я тоже и въ дѣлѣ вашемъ вамъ пособить?
Орловъ подумалъ и, сообразивъ, что Тюфякинъ и безъ того не можетъ не знать его исторіи съ Котцау, а только прикидывается, рѣшилъ подробно все разсказать ему, за исключеніемъ, конечно, того, что Котцау проситъ денегъ за обиду.
— Деньги-то тутъ при чемъ же? спросилъ Тюфякинъ.
— A вѣдь арестуютъ, потомъ сошлютъ, нужны деньги на дорогу. Шутите что ли, безъ гроша къ примѣру въ Бѣлозерскъ ѣхать…
Тюфякинъ подумалъ и обѣщалъ употребить все свое вліяніе на Гудовича и Воронцову, чтобы устроить дѣло и тѣмъ оттянуть уплату долга.
— Котцау я знаю, онъ вѣдь насъ обучаетъ экзерциціи, сказалъ князь. — Я къ нему съѣзжу и, надѣюсь, все устрою; не посмѣетъ онъ артачиться. Я ужь такъ подстрою, что онъ проститъ обиду… A вы, Григорій Григоричъ, сами тоже сдѣлайте дѣльце, ступайте къ одной красавицѣ писанной, графинѣ Скабронской. Знаете, что недавно въ Петербургѣ, съ годъ, что-ли. Ее попросите вы за васъ словечко замолвить.
Григорій Орловъ во второй разъ? отъ другого лица, услыхавъ то же самое, т. е. о таинственномъ значеніи иностранки-графини, невольно вытаращилъ глаза на Тюфякина. Котцау, Агаѳонъ и Тюфякинъ предлагаютъ то же?…
— Чему удивились? Вѣрно вамъ говорю. Въ чемъ тутъ сила, сказать вамъ не могу. A только вѣрно говорю. Поѣзжайте къ ней и попросите ее за васъ похлопотать.
— Да нѣшто она… заговорилъ Орловъ и запнулся. — Нѣшто она пользуется благорасположеніемъ… Ну, государя что-ли?
Тюфякинъ сталъ хохотать.
— Что вы, помилуйте! Государь ее въ глаза не видалъ никогда. Вы думаете, я вамъ сказать не хочу, боюсь что ли? Вотъ побожусь на образъ, совсѣмъ не то. Тутъ дѣло не въ государѣ. Вы знаете, сказываютъ, что когда подрядчикъ какой изъ купцовъ хочетъ дѣло сдѣлать, такъ не къ барину идетъ, а къ его управителю, вотъ такъ и тутъ. Графиня Скабронская государю совсѣмъ неизвѣстна. Ну, а все-таки… какъ бы вамъ сказать… Вы, все-таки, поѣзжайте къ ней. Многое она можетъ. A какъ собственно и почему можетъ… Увольте — не скажу!
— Чудное дѣло, пожалъ плечами Орловъ. — Познакомлюсь, поѣду, попрошу. Чудное дѣло! Ну, а деньги, князь, какъ хотите, а получить позвольте. Вы сколько разъ выигрывали у меня и въ тотъ же вечеръ ихъ въ карманъ клали и увозили. Много червонцевъ перешло къ вамъ Орловскихъ, позвольте разочекъ и намъ вашихъ отвѣдать, Тюфякинскихъ. A еще вѣрнѣе молвить, позволь мнѣ, князь, свои обратно получить.
— Непремѣнно, непремѣнно, зачастилъ Тюфякинъ. — Только все таки, если я усовѣщу бранденбурца и проститъ онъ васъ, а графиня тоже поможетъ, то вы обѣщаетесь меня уже не прижимать. Обѣщаетесь?
Орловъ подумалъ и вымолвилъ:
— Ладно! Даже вотъ что скажу: мнѣ вѣдь все равно, что вамъ подарить, что на дорогу истратить: Если эта бѣда уляжется и мы съ Алеханомъ останемся цѣлы, то, пожалуй, вовсе я съ васъ взыскивать не стану, оставляйте ихъ себѣ на разживу.
Тюфякинъ засіялъ лицомъ, даже голосъ его какъ-то измѣнился.
Когда Григорій Орловъ вышелъ на улицу, появившіеся по очереди изъ засады гости все таки нашли князя въ нѣкоторомъ смущеніи, онъ думалъ: ну, а если Котцау заупрямится? Придется платить?!
Первый появился изъ сосѣдней горницы, куда дверь была пріотворена, еврей Лейба. Это былъ сухопарый, на кривыхъ ногахъ, съ рѣзкими чертами лица, сынъ Израиля; жидъ съ головы до пятъ, но еще молодой и даже, пожалуй, красивый; онъ сталъ и впился въ князя безпокойными глазами. Новый долгъ и новая уплата князя должна была болѣе всего потревожить Лейбу. И такъ ужь много денегъ пропадало за Тюфякинымъ, а теперь, очевидно, онъ будетъ просить опять новаго займа.