О, как он любил Милодору!...
Но Смерть опередила его, Смерть разрушила Милодору еще до того, как он к своей любимой, к своей жертве прикоснулся... Он так и не овладел ею... Карнизов положил руку Милодоре на лоб. Лоб ее был холоден... Рука Карнизова дрожала. Доктор Федотов подошел к нему сзади, склонился над ним и сказал тихо:
— Господин поручик! Что вы!...
— А? — взгляд у Карнизова был полубезумный.
— Не тревожьте усопшую, — доктор указал глазами на руку поручика. — Тлен уже коснулся бедняжки — осень ныне теплая... Мы не помещали тело в ледник...
Карнизов убрал руку. Спрятал глаза.
— Вы, кажется, сказали, что граф Н. вернулся?.. Он разве ездил куда-то?
— Не могу знать, — развел руками Федотов. — Так сказали лакеи, когда привезли... последний подарок.
— Лакеи? При чем здесь лакеи? — поручик пребывал сейчас в таком состоянии, что смысл слов доходил до него медленнее, чем обычно.
— Лакеи всегда знают больше, нежели им положено знать, — пояснил Федотов.
Карнизов кивнул; в глазах его, только что как будто погасших, опять загорелся холодный огонек, — должно быть, такой огонек загорается в глазах хорошего охотничьего пса при виде добычи.
— Лакеи, говорите? А ведь и действительно... Оставив фельдшеру какую-то мелочь «на свечи», поручик Карнизов покинул покой.
Глава 33
Едва со двора Обуховской больницы укатила железная карета, у ворот остановился обычный городской экипаж с открытым верхом.
Это живописец Холстицкий привез для прощания с Милодорой Аполлона.
Господь распорядился разумно, не дав встретиться Аполлону с Карнизовым у гроба усопшей. Аполлон, подавленный горем, мало владел собой; а поскольку причину своей беды видел конкретно в поручике, то вполне мог попытаться выместить на поручике все, что наболело на душе, — и выместил бы, и ударом кулака на этот раз не обошлось бы. Холстицкий приостановился на крыльце.
— Вы уверены, Палон Данилыч, что, действительно, в силах...
— В силах...
—...перенести это?
— Да... Где она? Умоляю...
— Ну-с, тогда идемте... К величайшему прискорбию, я не могу как-то утешить вас...
... Аполлон стоял над фобом, не веря своим глазам, не веря в то, что происходит, не веря в то, что Милодоры больше нет... Милодоры нет больше — три эти коротких слова не умещались у него в сознании, смысл их ускользал...
Было мертвое лицо Милодоры — бесконечно любимое Аполлоном лицо; крыло ангела Смерти коснулось этого лица — оно стало как восковое; каждую черточку этого родного лица Аполлон (о, Господи, это было совсем недавно и невероятно давно) познал губами. Вот эти глаза, этот лоб, уста, полные жизни и ответного чувства, нежные, трепетные, тянущиеся к его устам, он покрывал поцелуями... Теперь тень Смерти залегла у глаз, мертвенной желтизной покрылся лоб, губы чернели на бледном лице. Трудно было узнать в этой Милодоре ту — с полотна, прекрасную охотницу Диану. Как быстро тлен коснулся ее совершенного лица!... Как быстро подернулось это ясное чело восковым блеском — признаком смерти!... Совсем недавно Аполлон уже видел такой восковой блеск: когда хоронил брата. Этим характерным восковым блеском Смерть делает схожими между собой даже самые разные лица. Смерть... Смерть...