Аполлон очень сожалел, что не успел сказать Милодоре ни слова, — он ведь не знал, что она уйдет так быстро. А потом вспомнил, что она оглянулась на его стол, — оглянулась так, словно хотела указать на что-то. И Аполлон бросился к столу, и схватил бумаги, какие были оставлены здесь в беспорядке. Аполлон переворошил эти бумаги, прочитывая какие-то слова, обрывки фраз... но все это было не то...
Ах, сумасшествие, конечно, помрачение ума!...
...не то, не то... он теперь был уверен, что Милодора хотела сказать ему что-то и приходила именно за этим. Вдруг он увидел сложенный вчетверо листок бумаги на полу — как видно, листок выпал, когда Аполлон искал на столе сам не зная что.
Дрожащими руками Аполлон развернул листок. Это была записка от Милодоры:
Блажен, кто близ тебя одним тобой пылает,
Кто прелестью твоих речей обворожен,
Кого твой ищет взор, улыбка восхищает,
— С богами он сравнен!... Приди, приди...
Это была старая записка от Милодоры со словами любимого ею античного поэта. И сейчас — после смерти Милодоры, после того, как руку, начертавшую эти строки, как и всю прекрасную, еще так недавно благоухавшую свежестью и юностью, плоть разрушил неумолимый тлен, — записка как бы обрела иное, некое мистическое звучание; особенно последняя ее строка...
Следующая вспышка сознания — опять кладбище.
Аполлон внял зову Милодоры и пришел к ее могиле. Были сумерки, слегка накрапывал дождь... Вообще погода в эти дни поворачивала на дождливую и ветреную; что ни день полнились воды Невы, с волн, бегущих от берега к берегу, холодный ветер срывал седую пену... Аполлон пришел к могиле и ждал какого-нибудь знака, знамения. Но не было знамения — разве что черно-свинцовые тучи, застилавшие небеса, можно было принять за некое послание Милодоры. Шумел в ветвях деревьев ветер, поскрипывали ветви, с коих уже облетала листва... Все было худо и в природе.
Так и не дождавшись знамения, Аполлон обратил свой взор на памятник и увидел паутину на бронзовом лице девушки-ангела... Как было не принять близко к сердцу появление этой мерзкой паутины? Возмутившись внутренне, Аполлон подошел к памятнику и рукой снял паутину. При этом он отметил, как холодна была бронза, — как холодны, как мертвы были бронзовые щеки девушки, ее губы, глаза... Он вспомнил, как холоден был лоб Милодоры, когда Аполлон при прощании запечатлел на нем последний поцелуй... Аполлон приложил ладонь к холодной щеке девушки-ангела, желая хоть немного согреть ее. Но у него ничего не получалось — бронза тянула из него тепло, но сама не согревалась; бронза будто уносила тепло Аполлона в могилу...
В конце концов он бросил это занятие. Аполлон протер лицо ангела рукавом, повыгонял пауков, обосновавшихся в бронзовых завитках волос, и с болящим сердцем удалился прочь — в непогоду.
Капли дождя стучали ему в ссутулившуюся спину...
... Потом опять был дождь. Ветер швырял его струи Аполлону в лицо. Была какая-то стена с облетевшей штукатуркой и покрытым плесенью фундаментом. Аполлон, обессиленный от ночных блужданий, сидел на мокрой земле, прислонившись спиной к этой стене, а в двух саженях от него стоял косматый бродячий пес. У этого черного пса были лютые глаза дьявола. От пристального взгляда пса у Аполлона замерзало сердце. Наверное, этот пес был голоден и ждал, пока Аполлон не умрет, — чтобы погрызть ему лицо... Эта мысль скорее позабавила Аполлона, чем испугала: зачем была вся жизнь, зачем был труд на прекрасной ниве литературы, зачем была любовь?.. Все разрушается в одночасье, не оставляя следа... И пес с глазами дьявола грызет тебе лицо...
Нащупав под рукой камень, Аполлон поднял его. Огляделся. Косматого пса с дьявольскими глазами не было и в помине. А был ли он вообще? Не пригрезился ли?..
Мысленным взором Аполлон ушел в себя, а может, вознесся в заоблачную высь. Было вокруг черное небо, усыпанное мириадами звезд, а далеко внизу — бледное пятнышко... может, чья-то душа, может, след Господа на грешной земле, может, град Петербург... Звезды мерцали, подмигивали — не иначе на миг-другой их затмевали от глаз Аполлона златотканые крылья ангелов... ангелов... ангелов...
... А потом вдруг пришло тепло. Оно было, как поцелуй. Да нет же! Тепло это и было — поцелуй...
«О, Милодора!...»
Да, это были ее губы. Он узнал их. Как он мог их не узнать!