Он отвел глаза:
— Не плачь. Я, быть может, куплю этот дом...
— Вы? — не могла скрыть удивления Устиша.
— У меня теперь есть деньги... И то верно: кому, как не мне, купить его! Кому, как не мне, все устроить здесь разумно и гармонично, как к тому всегда стремилась твоя добродетельная госпожа!... И твой завтрашний день прояснится. А потом пройдет зима... Мне было тяжело, и я упустил это из виду... Да, да, я куплю этот дом. Решено. И оставлю здесь всех, кто служил прежде, кто был угоден и предан твоей госпоже.
Устиша не ответила, но плакать перестала.
Потом подхватилась:
— Вы ступайте наверх. Я принесу вам чаю. Чтобы было тепло и... сладко.
Ни в этот вечер, ни в эту ночь Федотов и Холстицкий не вернулись. Вероятно, буря, которая разыгралась (дворник Антип ежеминутно крестился и пришептывал молитвы и говорил, что на своем веку, — а прожил он в Петербурге без малого шестьдесят пять лет — такого урагана не видывал; за что наказываешь, Господи, ох!), помешала им переправиться на Васильевский остров.
Аполлон в эту ночь никак не мог заснуть. Не успокаивалось возбужденное сознание, нетерпеливые мысли подгоняли время, которое тянулось, тянулось...
Слышно было, как неистовый ветер рвал кровлю, потом ослабевал на минуту, чтобы с еще большей силой приняться за свое дело. Среди ночи кто-то кричал на улице, но невозможно было разобрать — что. Да Аполлон и не особо прислушивался; возможно, слух обманывал, и крики на улице — это тоже был ветер; слышал же Аполлон, будто кто-то ходил по крыше и стучал по ней палкой, слышал же, как раненое чудище стенало и плакало в печной трубе...
Едва забрезжил сумеречный утренний свет, Аполлон уже поднялся. Выглянул в окно. Буря, как будто, слегка поутихла, но ветер все еще был сильный; низко над городом он гнал бесконечные ряды серо-сизых туч. То и дело принимался дождь; ветер — злобный властелин природы — забавлялся его потоками, швырял их то в одну, то в другую сторону. Дома стояли мокрые, унылые.
Аполлон решил сам сходить сегодня в Обуховку и, разыскав там доктора Федотова, потребовать от него объяснений. Но только Аполлон не вполне был уверен, что в такую погоду ему удастся переправиться на Адмиралтейскую сторону.
Внизу, в передней Аполлон встретился с Устишей и выразил удивление, что она поднялась так рано. На это горничная заметила, что девять часов — только для господ рано, а прислуга в это время уж давно на ногах. Устиша сказала, что собирается за каким-то делом в соседний дом — в дом господина Яковлева, известного хозяина пивоваренных заводов. Аполлон не стал любопытствовать, за каким именно делом, поскольку давно подозревал, что Устиша неравнодушна к тамошнему лакею Гришухе; едва только у Устиши появлялась свободная минутка, девушка тут же исчезала...
... Обмотав шею теплым шарфом, подняв воротник и надвинув пониже шляпу, — дабы не сорвало ветром, — Аполлон вышел из дома.
Ветер — холодный и резкий, пронизывающий — сразу ударил ему в лицо; за спиной громко хлопнула входная дверь. Вихрь закружил над сквером и цветниками, взметая под небеса давно облетевшую мокрую листву. Временами меж туч проглядывало солнце — холодное, по-осеннему равнодушное.
Уворачиваясь от летящих листьев, прикрывая глаза от порывов ветра, Аполлон шел по улице в сторону Коллегий, возле которых был наведен большой плашкоутный мост. Редкие прохожие, клянущие непогоду, кутались в шарфы, жались к стенам, заходили погреться в лавки; дамы грели руки в меховых муфтах. Тихо и жалобно поскуливая, дрожа от холода и испуганно озираясь на громкоголосых извозчиков, бежал куда-то бездомный черный пес...
Аполлон невольно оглянулся: «Тот ли?..»
Глава 38
На мост не пускали — что-то там с плашкоутами стряслось, не то дали течь, не то перетерлись канатные соединения — и это не удивительно: можно было поразиться тому, что творилось на реке; воды Невы, влекомые ветром, кажется, потекли вспять, уровень воды был необычайно высок — Аполлон это приметил сразу — вода едва не переливалась через каменные парапеты, грозя затопить ближайшие к берегу улицы.
Несколько полицейских в теплых шинелях и с саблями на боку держали оцепление; видно было, как какие-то работники суетились на середине моста. Люди толпились на набережной, глазели на реку, седую от бурунов и шипящей пены; кучера разворачивали экипажи.