Милодора вдруг смутилась и отвела взгляд:
— Я задумалась, простите...
Аполлон снял с полки какую-то из книг, сердце его взволнованно билось.
— Если вам угодно, — почему бы и не задуматься?
— У вас хорошее лицо... вдохновенное... — Милодоре нелегко дались эти слова. — Глядя на вас, хорошо писать... — она улыбнулась и отвернулась к своим запискам.
— Имеете в виду записи в домовую книгу? Приход — расход?
Милодора никак не восприняла его шутку.
— Иногда так хочется заглянуть в будущее...
Он не увидел связи этой фразы с их разговором, потому затруднился ответить. А спустя некоторое время подумал, что в Милодоре есть что-то от провидицы. В каждой красивой женщине, наверное, есть что-то от провидицы, от колдуньи — не случайно ведь в средневековой Европе инквизиторы сожгли тьму красавиц.
Дабы развеяться от этих мыслей (самокопания, известно, могут довести до безумия), Аполлон опять вышел в свет. Некоторые дамы пришли в оживление при появлении его, и не удивительно — он был высокий, приятной наружности, умный и обходительный, мог поддержать модные разговоры, и в обществе о нем отзывались хорошо. Складный добрый молодец; какой-то острослов отпустил про Аполлона шутку — дескать, внешне и внутренне он соответствовал своему имени...
Светские дамы и не догадывались, что Аполлон бежал к ним... от себя. Иначе очень бы огорчились. Через молодых господ-литераторов, с коими был Аполлон накоротке, интересовались дамы, где он ныне живет и куда ему можно посылать приглашения на «интересные» четверги и пятницы... Аполлон отшучивался, делал вид, что отвлекается, но никому не открыл, где обрел себе кров. А найти его можно, говорил, через господина Черемисова...
Про графа Н. слышал, что у того неприятности с Аракчеевым: будто возникли разногласия по поводу военных поселений, и будто Аракчеев о тех разногласиях доложил лично государю; но государь, что удивительно, вдруг вступился за графа Н. Граф, говорили, — корабль непотопляемый. Должно быть, государь Александр Павлович чем-то очень был обязан ему либо крайне рассчитывал на него в будущем...
Упоминали и Милодору вскользь (тут Аполлону стоило многих усилий не обнаружить свое повышенное внимание и не начать выспрашивать подробностей): будто с графом Н. ее видели в Эрмитажном театре, и там она была представлена государю; Александр Павлович посмотрел на нее не без интереса и заметил, что госпожа Шмидт так свежа, словно только что приехала из Таганрога (говорили также, что император не вполне здоров и в последнее время только и помышляет, что о поездке в Таганрог)... Дамы язвили по поводу Милодоры: граф Н., конечно, милый человек, с заслугами и с известным влиянием, но что эта женщина находит в старцах?.. Акцент дамы ставили на слове «эта»; так они выражали свое небрежение. Потом между собой тихонько злословили; что именно они говорили, никто не слышал, однако любому было видно, каким ярким румянцем вдруг покрывались при этом щеки дам, как загорались глаза их и с какой нервностью дамы принимались обмахиваться веерами...
Посетив два-три бала, Аполлон устал от них. В Вечной книге сказано точно: суета и томление духа... Это и о балах сказано. Когда через издателя Черемисова ему передавали новые приглашения, — перевязанные благоухающими шелковыми лентами, разрисованные сердечками и озорными амурами, — Аполлон втайне злился, он сразу вспоминал тот злой румянец на щеках неумных дам... но за приглашения письменно благодарил. Обычно сказывался нездоровым. Должно быть, в высшем петербургском свете нездоровье Аполлона Романова скоро стало притчей во языцех. Но Аполлона это не тревожило.
Наконец Федотов познакомил Аполлона с Холстицким.
Господин Холстицкий показался Аполлону мягким покладистым человеком. Даже не верилось, что такой может вспылить и покромсать ножом портрет, над которым долго трудился. По всему видать, сильно обидел его тот полицеймейстер...
Михаил Холстицкий, оказалось, был давний друг Федотова (живописец в юности брал у Федотова уроки анатомии) и во всем, кроме живописи, уступал ему роль принципала — первого. Поэтому Василий Иванович обыкновенно задавал тон. Замысел издать отечественный анатомический атлас принадлежал тоже Федотову...
Лекарь и живописец нагрянули как-то к Аполлону вечерком, и Холстицкий в пять минут набросал оловянным карандашиком вполне приличный и даже романтический портрет Аполлона. Холстицкий был хороший художник: он подметил и сумел изобразить беспокойство в глазах Аполлона. Глядя потом на портрет, Аполлон сам изумился, как верно передана была деталь и насколько портрет соответствовал душевному состоянию изображенного.