Поручик Карнизов, увидев братцев впервые, был, разумеется, потрясен: и собственно видом редкого уродства, и затем мыслью о том, что он с этими братцами состоит в самом близком родстве. Кровь, какая, наверное, еще осталась у них в жилах, и его кровь — это была одна кровь... Утроба, которая вынашивала их, вынашивала и его. И там, в утробе, они слышали голос матери, который слышал и он...
Поручик мог смотреть на них часами...
У братцев были раскрытые маленькие мутные глазки. Эта мутность создавала впечатление, что братцы будто смотрят в себя. В другой раз Карнизову, наоборот, казалось, что только такие — мутные — глазки способны видеть самую суть всех явлений. А братцы смотрели в разные стороны, и поэтому они видели все. И ничто от них как будто не могло укрыться (как не могло укрыться от мифического двуглавого орла). В этом было что-то дьявольское...
Если не принимать во внимание одного мозга на двоих и завораживающих глазок, более ничего примечательного в братцах не было: сине-зеленые вздутые животики с не завязавшейся пуповиной, кривенькие ножки, сморщенные синюшные попки. Братцы были несколько старше поручика. Братцам уже исполнилось больше тридцати лет...
Странное ощущение было у Карнизова во время этих встреч с братцами. Он не воспринимал их как умерших, как мертвых. Он, разумеется, не воспринимал их и как живых... Карнизов воспринимал своих братцев — как неживых. Вероятно, тут была для него какая-то тонкая разница — между мертвыми и неживыми... Он ощущал и некоторую радость от лицезрения такого необычного зрелища (в глубине его сознания некто твердил: ты отличаешься от них, ты — красавчик рядом с ними), и в то же время возникало беспокойство — все же это были его братцы, в них была кровь его родителей...
Удивительно, но, кроме некоторой радости и беспокойства, Карнизов ощущал еще гордость — гордость за причастность свою к явлению необычному — сросшимся близнецам-уродцам. Быть может, нечто похожее на эту гордость испытывает калека, который видит, что у него нога отрезана выше, чем у другого калеки...
Порой, забывшись, Карнизов мыслил себя не братом несчастных уродцев, а родителем их. И от того гордость его усиливалась. В той толпе, что стояла у него за плечами и из которой он вышел, ни у кого не было такого странного — радостно- беспокойно-гордого — родства. Никто из той толпы не знал, что братцами-уродцами можно в глубине души гордиться.
Хотя трезвым умом Карнизов понимал: нехорошо это — иметь таких братцев. И гордиться ими не следует, как не следует приходить вновь и вновь к доктору Мольтке — догадается же однажды. Совсем будет плохо, если про братцев узнает начальство. Ведь начальство может подумать, что и он, Карнизов, как родственник братцев, тоже...
Поручик даже боялся представить то, что может подумать начальство. И неделю-другую в музеум к доктору Мольтке не приходил. Но тянуло. И тянуло все сильнее... Карнизов только и думал о братцах, и они сами приходили к нему во снах. Будто звали его братцы.
Родная кровь...
Поручик заглядывал братцам в глаза: то одному, то, обойдя стол, другому. Он думал о том, что если бы они выжили и выросли, то представляли бы из себя еще более поразительное зрелище. Карнизов задавался вопросами: как бы они думали? как бы они мыслили себя? Двое в одном... Или один в образе двоих... Вот уж кто мог бы стать мастером сыскного дела и принести пользу державе!.. Они же могли смотреть одновременно в две стороны; ни одно бы явление, подтачивающее мощь государства, не прошло бы мимо них незамеченным. Рассмотрели бы четырьмя глазами, услышали бы четырьмя ушами и схватили крепко четырьмя руками...
Карнизов вздохнул. Он подумал, что, подобно братцам своим, должен уметь смотреть одновременно в две стороны. Если хочет, конечно, продвинуться по службе... Какие стороны? Державе быть полезным и себя не забыть... Разве это не разумно!..
Поручик так задумался, что услышал приближение доктора Мольтке, только когда позади скрипнула половица. Карнизов оглянулся...
Хозяин музеума вытирал ветошью стенки сосудов. Встретившись взглядом с поручиком, посетовал:
Тычут пальцами в уродства, все стекло испачкали. И ничего не могу с этим поделать. Что за люди!
Люди? — не понял Карнизов.
Но старик будто не слышал его.
Каких успехов может достигнуть народ, который тычет грязными пальцами в уродства?.. Ничего святого!..
Карнизов насторожился, почуяв в словах старика-немца крамолу:
Я не понял, что вы хотите сказать...